— Где ты уровень нашла?
Он переводил взгляд с одной картины на другую. Я показала на глаза.
— Я художник. Все делаю на глаз. И редко ошибаюсь.
Вместо ответа он погладил меня по спине. Лучше бы похлопал по плечу. Оно бы отвалилось, но не выпустило на волю целый муравейник мурашек.
— Чайник вскипел, — выглянула из-за угла Мойра и тут же убралась к столу со сковородкой, поймав внучка с поличным. Я покраснела больше него и с трудом вернулась на кухню, пряча от Мойры глаза. Хорошо, не облилась чаем, пока несла заварку на стол.
— Я один буду есть?
— А мы уже поели, — ответила Мойра и вернулась с печеньем и тарелкой клубники, к которой я не успела притронуться из-за перегоревшей лампочки. Теперь света стало слишком много, и мои щеки сравнялись по цвету с заплаканными глазами. Хорошо, что у Шона отменный аппетит. Он быстро вымыл тарелку и руки, чтобы вернуться с огромной кожаной сумкой. Глаза Мойры вспыхнули, и она победно взглянула на меня. А потом мы обе плакали. Это была музыка слез. Шон поставил стул посреди коттеджа и не смотрел на нас, хотя пальцы находили отверстия, как родные. И чем быстрее работал локоть Шона, нагоняя в мешок воздух, тем сильнее липла ко мне футболка. Отчаяние, тоска, гнев, ярость — чувства менялись на каждом звуке. Музыка лилась мне в уши продолжением разговора. Для меня впервые кто-то играл и играл так, будто во вселенной не осталось ничего, кроме звуков волынки и ударов кровоточащего сердца. Но, увы, за окном разгулялся ветер, рвущий листву сильнее, чем твоя музыка мою душу… Он напоминал о действительности, гнал нас прочь до дождя…
— То пусто, то густо с этой погодой, — всхлипнула Мойра, провожая нас.
Я стиснула ее плечи, зная, что это в последний раз, а Мойра просто потрепала меня по голове, будто напоминала, что хорошие девочки иногда причесываются.
— Я не побегу с волынкой, — сказал Шон, предлагая не ждать его.
Волосы откинуло назад, как и футболку, остро обозначив бугорки на моей груди. Первый слог Шон мог спокойно прочитать, как и второй. Бежать! Бежать от него. Только далеко ли убежишь, если бежишь к нему домой?
Я добежала, разулась и пригладила волосы. Нет, я сплю на диване. Я не даю надежд и не покупаю себе индульгенций, как назвала свое общение с мужем Сильвия. Шон поставил инструмент в дальний угол гостиной и вернулся на свет в кухню.
— Тебе согреть воду в душе?
Я снова пригладила волосы.
— Лучше завтра с утра. Разбудишь меня пораньше?
Шон кивнул. Бедный, он понял, что слово сегодня не дочитает. Нет, я не могу… Я пытаюсь отдалиться от него, а близость только сблизит. Рвать по новой будет слишком больно. Я чувствую, я действительно что-то к нему чувствую. Зачем наши дороги только пересеклись! Зачем?
— У тебя есть одежда на завтра?
Я махнула в сторону двери, где стоял рюкзачок Кейтлин. Шон не удержался от смеха. Я тоже улыбнулась, прекрасно понимая, о чем он подумал.
— Я пришла всего на одну ночь, — сказала я, и улыбка исчезла с лица Шона. Голос тоже стал глухим:
— А осталась на две. Так, Лана, все и начинается. А завтра будет третья ночь — пусть не дома, но со мной.
Бедный Шон. Он ведь, дурак, действительно надеется, что я не поеду в аэропорт. Даже не дал мне с собакой попрощаться. Откуда в нем такая уверенность? Откуда? Что я делаю не так, что даю ему напрасную надежду?
— Я пойду спать, ладно? — спросила я примирительно, делая шаг в сторону ванной комнаты. — Я не взяла с собой зубную щетку. Это о многом говорит.
Шон опередил меня и достал из ящика новую. Я поблагодарила и закрыла перед его носом дверь. Как я переживу эти два дня? Как? Он пожелал мне спокойной ночи по-английски. Видно, язык кельтов для него ассоциируется с любовью, которую я отвергла. Зато с радостью приняла подушку и одеяло — Шон забрал диван себе, оставив мне свою кровать. Тело пожалело меня и быстро, почти мгновенно, отпустило в темноту беспробудного сна. Иначе меня бы долго мучили воспоминания, спрятавшиеся в складках этих простыней.
— Доброе утро!
Оно еще не наступило. Окна закрывала серая пелена, но я встала. Кухню заполнял запах мяты в чае и жареных овощей. Шон приготовил омлет, и тот не мог слишком долго преть под крышкой, дожидаясь меня. Душ был коротким, будто я боялась обжечься. Волосы я закрутила полотенцем и вышла к столу. Ели в тишине. Странно, что в доме не было настенных часов. Для полноты картины прощального завтрака не хватало их тиканья. И еще морды Джеймс Джойс на моих коленях. Я уже скучала по ней.