— Что? — Кровь шумела в ушах, и я не была уверена, что Шон сказал именно то, что я услышала.
— Да, — Шон прикрыл глаза и выдохнул: — У меня есть сын. Теперь об этом знают четверо.
— Четверо… — Я бы тоже прикрыла глаза. Но ждала, когда вновь увижу его, чтобы понять, что это не очередная его дурацкая шутка. И не дождавшись, попыталась улыбнуться: — Пятеро. Ты забыл про него самого.
Шон открыл глаза. Взгляд его был ледяным.
— Я не ошибаюсь в цифрах. Сколько раз повторять, что со школы считаю на высший балл? Об этом теперь знают четверо: ты, я, Кара и ее муж, — Шон выплюнул последнее слово и поднялся с колен. Пришлось задрать голову. — Джеймс не знает, что я его отец. И я хочу взять с тебя слово, что от тебя он тоже никогда этого не узнает.
Какая Мексика?! Мексика отдыхает со всеми своими мыльными операми вместе взятыми!
— От меня? — спросила я, чтобы не сидеть истуканом.
— Да, от тебя! — отчеканил Шон голосом робота, — Я тебя завтра с ним познакомлю. И если мы будем вместе, то два раза в год… О, Господи…
Шон выскочил из спальни. Я кинулась за ним и нашла его сидящем на растерзанном диване. Я присела рядом и, когда он не отвел от лица ладоней, положила ему на плечо руку,
— Шон, ты плачешь? Ну что ты? Пожалуйста, не надо…
Он повернулся ко мне. Глаза влажные, но щеки пока сухи. Я провела по ним ладонями, но не решилась поцеловать. Руки Шона сами скользнули мне за спину, а нос уткнулся в плечо.
— Лана, я это сделал. Я рассказал тебе про Джеймса.
Его голос походил на рык раненого зверя. Я тоже обняла его и разгладила по сгорбленной спине рубашку.
— Спасибо…
Я не знала, что сказать еще, да и не могла: губы задрожали, глаза защипало. Теперь уже непонятно было, кто кого утешал. Наверное, все же Шон меня. Его ладони скользили по моим щекам, как дворники, но не успевали за потоком слез. В них превратился камень, свалившийся с моих плеч, и жгут, стягивавший сердце.
— Я почти десять лет носил это в себе и плакал в одиночестве, запираясь дома, притворяясь, что пью, чтобы не проболтаться… Джеймс считает меня своим дядей. Кузеном Кары. Пришлось выдумать родство, потому что он слишком на меня похож, — Шон смазал с моей щеки последнюю слезинку и прошептал, целуя в лоб: — Когда-нибудь, надеюсь, кто-то назовет меня папой. Но это будет не Джеймс. Пойдем завтракать.
Он так резко поднялся, что я опрокинулась на подлокотник. Завтракать? Вот так вот… Раз и все… Точно перестроил радио на другую волну. Я обернулась на шум. Шон включил чайник и переставил сковородку на еще не совсем остывшую конфорку.
— Прости, но кроме яичницы и овсянки я ничего не умею готовить.
Он обернулся на мгновение, но я успела поймать его улыбку и улыбнулась в ответ.
— Помочь?
— Поздно. Йогурты уже на столе, если не заметила.
Я обернулась к окну. Как в ресторане! А мне бы коленки успокоить, а то через стеклянный стол видно будет, как они дрожат. Я села на стул и сложила руки, как провинившаяся ученица. Один удар, второй… Если так будет продолжаться, то никаких нервов не хватит на признания Шона.
— Ты больше ничего не хочешь мне рассказать? — спросила я, когда он принес на стол две дымящиеся чашки. Уж пусть выдает все скопом. Так легче…
Шон поставил чашки на стол, но не убрал рук.
— Сказать? — переспросил он, и я поняла, что в спешке использовала не тот глагол. — Нет, я не хочу ничего тебе говорить, — И улыбнулся. А что не повеселиться-то, я ж из него, получается, решила признание в любви вытащить! Дура! — Я уже сказал все в наш первый вечер. Ты просто языка кельтов не знаешь. И вот я, как в детской игре, пытаюсь действиями объяснить, что имел в виду. Если ты до сих пор не поняла, то английский перевод мне не поможет.
Пар от чая дошел до лица, и я вспыхнула.
— Если решишь сказать то же самое, говори по-русски. Я догадаюсь по твоему поведению… О…
И тут Шон снова что-то сказал на древнем языке, но к любви это не имело никакого отношения. Это мне подсказал нос. Шон перемахнул комнату за один прыжок и схватил сковородку.
— Яйца жарить я тоже не умею.
— Я все равно буду их есть! — подскочила я со стула и больно ударилась коленкой. Хорошо, что чашка, привычная к поездам, не перевернулась. — Это все из-за меня, — простонала я, опускаясь обратно на стул.
— Да, это все из-за тебя, — Шон подошел со сковородкой. — Ия безумно рад, что это из-за тебя. Только поторопись с едой. Нам долго ехать.
— Куда?
— Далеко.
— Шон?
— Ноттингем. Йорк. Тебе эти названия о чем-то говорят?
Почему он не может сказать прямо?!
— Шон…
— Джеймс гостит у родителей Джорджа в Йоркшире. Кара с Джорджем сейчас туда поехали, потому что завтра будет Эшби шоу, и у Джеймса соревнование. Он занимается конным спортом.