— You wanna fuck me? — Голос к счастью не дрогнул. — That's true, isn't it? (Тебе хочется трахнуть меня, не так ли?)
— Actually I don't, — ответил Шон без секундной заминки, вальяжно откинулся на спинку скамьи и устремил взгляд на распятие. (Совсем не хочется.)
Я окончательно уселась на рюкзак. Внутри все сжалось от сознания дурацкого положения, в которое я по-детски глупо загнала себя. Если в пабе я стала кумачом, в церкви стоило смертельно побелеть. Я скосила глаза на Шона: ирландец продолжал сидеть ко мне в профиль. Лицо его вновь стало маской. Он молчал, но тут, видно почувствовав мой напряженный взгляд, начал тихо посмеиваться, явно забавляясь моим замешательством. Наконец он заткнул рот ладонью и через мгновение уже говорил четко, голосом констебля, не глядя в мою сторону:
— Here in Ireland we do not fuck women. We ride them, — Шон выдержал паузу и, резко повернувшись ко мне, стиснул мои колени, будто испугался, что я грохнусь в проход. — Like a horse. Ah surely I'd love to ride you, but…
(Здесь в Ирландии мы не трахаем женщин. Мы объезжаем их как лошадей, (местный сленг, игра слов) Безусловно я хочу переспать с тобой, только есть одно
но…)
Лицо его засияло улыбкой шестилетнего мальчика: так невинно и мило, что вся моя обида на его смех вмиг улетучилась.
— You're faithful to your fecklng bastard, — закончил он без улыбки, а вот я уже не могла сдержать смех, не радостный, больше нервный, но так необходимый мне для разрядки. (Ты хранишь верность какому-то придурку.)
— I'm not a horse, Sean. I'm a stupid cow. (Шон, я не лошадь. Я глупая корова.)
Он остался серьезным, будто отвечал урок в католической школе:
— So, I can milk you Instead. (Ну тогда я могу подоить тебя.)
И тут мы оба расхохотались в полный голос, позабыв, что находимся в церкви, и я даже не сразу сообразила, что тыкаюсь носом ему в плечо.
— So, lass, I have nothing to offer you. Just myself, nothing more than Sean Moor, part bloodhound, part workhorse, all yours for a month or so, depends on the length of your stay on the Emerald Isle. Just say yes. (Милая, мне нечего предложить тебе, кроме самого себя, Шона Мура, смеси голодной собаки и рабочей лошади. Но все это будет твое на месяц или два, в зависимости от того, как долго ты пробудешь на Изумрудном острове. Только скажи — да.)
— No! — ответила я четко.
Шон слишком крепко держал меня и пришлось применить силу, чтобы высвободиться из его объятий.
— Let me know If you change your mind, — Шон поднялся, и я поспешила выскочить в проход, схватив рюкзак. — Now let's have some craie with those old stones. I have an Irish love story to share with you, lass. (Дай знать, если передумаешь. А сейчас пусть нас развлекают эти старые камни. Я поведаю тебе ирландскую историю о любви, милая.)
Он протянул руку. Я быстро накинула на одно плечо рюкзак и сжала его пальцы. Дурацкий разговор подарил странное спокойствие. Показалось, что я держу руку старого друга или брата — ни трепета, ни стеснения, будто между нами рухнула стена, созданная жалким подобием флирта, в который я тоже подбросила щепок, пусть и не нарочно. Нет, к чему врать? Мне нравилась эта игра. Я, кажется, впервые увидела в глазах мужчины желание. Пусть только животное, но я и не ждала от ирландского алкоголика и по совместительству водопроводчика чрезмерной романтики.
И все же меня умиляли его манеры. Аристократ в линялых джинсах. Он придержал деревянную калитку, пропуская меня вперед на узкую тропинку, и если бы не кресты, то проглядывающие в сочной траве желтые цветы и менее обильные облепившие основание церкви белые соцветия, названия которым я не знала, наполняли скорбное место летним духом русской дачи. На слишком узкой для двоих тропинке Шон все равно продолжал держать меня за руку, и его ботинки нещадно приминали траву. Мы медленно спускались с холма, и наш молчаливый путь определенно имел какую-то цель.
День разгулялся. Сквозь тучи проглядывало солнце, и мне даже захотелось скинуть куртку, хотя в тени раскидистых деревьев я даже поежилась. Шон тут же потянул меня на солнечный пятачок и заговорил, указывая рукой на два переплетенных ветвями дерева, образовавших над могилами арку. Корни одного безжалостно приподняли могильную старую плиту. Другую скрывал от нас ряд крестов.
— Это случилось в нашей деревушке два века тому назад, — начал Шон тихо. — Дочь богатого фермера влюбилась в нищего пастуха. Отец, конечно же, и слышать не желал про подобный союз. Вся деревня знала про горе влюбленных, но ни советы соседей, ни слезы дочери не изменили решения фермера: он назначил день свадьбы с достойным, по его мнению, парнем.