Шон улыбнулся, будто моя детская независимость проступила красными пятнами на лице.
— Нет, хотя да… Но не сейчас…
Либо Шон в очередной раз шутил, либо у меня получилось смутить невозмутимого ирландца. Или же он сам для себя еще не решил, чего на самом деле желает от меня получить.
— Я говорил про то, что размер не имеет значения… Хотя наоборот… Маленькая грудь намного удобней, когда женщина сверху, а раз мы находимся в лошадиной стране… Лана, не красней. Я сказал это лишь затем, чтобы ты перестала комплексовать. Признайся, что именно поэтому ты разозлилась на меня у Мойры?
— Нет, — отрезала я, сжав в кулак всю оставшуюся волю, чтобы поставить на место зазнавшегося идиота. — Я сказала, что это удобно. Особенно в калифорнийской жаре. Я предпочитаю носить сарафан на голое тело.
Я выдохлась и отвела глаза. Шон глядел в них слишком пристально и слишком серьезно. Как констебль, а не деревенский водопроводчик.
— Я вновь обидел тебя, так ведь?
Я качнула головой, но продолжила рассматривать зеленый пейзаж.
— Ты рисуешь чужое тело, стесняясь своего? — продолжил он серьезным голосом.
— Ты даже позировала, как сказала мисс Брукнэлл. Или в среде художников к обнаженному телу относятся иначе? Но только не говори, что никогда не играла на раздевание в юности?
— Не играла. У меня не было соответствующей компании в школе.
— Тогда это надо исправить, — Странно, что Шон не захлопал в ладоши, потому что загоревшийся в глазах огонь вернул его лет на десять назад. — Побольше виски, побольше колбасок и побольше тех, кто спокойно снимает с себя одежду. Лана, — он коснулся моего плеча достаточно твердо, заставив остановиться, потому что я уже опередила его шага на два, чтобы прекратить дурацкий разговор.
— Сейчас я говорю серьезно. Я не знаю, что принято в России, но в Ирландии мы рассказываем друг другу о том, что мы никогда не делали, и ждем, кого первым поймают на вранье.
— Тогда мне можно начать раздеваться прямо сейчас, — я пыталась удержать голос ровным. — Мне никто не поверит. Слишком плохо о нас, русских, думают.
— Ты еще не знаешь ирландцев.
Я скинула его руку и убрала с лица последний отсвет улыбки.
— Шон, хватит. Я больше не желаю обсуждать с тобой мое тело.
— Отлично. Давай тогда обсудим мое.
К его лицу улыбка приклеилась навечно.
— И про предложение Лиззи тоже забудь.
Я продолжала сжимать кулаки, чтобы выглядеть сурово.
— Отчего же? Я готов позировать для тебя. У меня достаточно свободного времени, а у тебя его мало — так проведи его с толком.
— Я с большей радостью нарисую твою собаку, как лорд Лэндсир, если ты знаешь такого.
— Не знаю, но завтра буду знать. Я дружу с гуглом, — улыбнулся Шон добро. — Только моя собака не станет лежать смирно. Она залижет тебя до смерти, и я ее не осуждаю. Людей от животных отличает лишь вынужденное сдерживание желаний.
— Шон, — я выдержала паузу, чтобы дать мистеру Муру возможность проникнуться серьезностью момента. — Давай не будем вынуждать друг друга сдерживать свои желания. Мне сейчас очень хочется ответить тебе грубо. Давай же не будем переходить грань доброжелательного хозяина и ответственного съемщика. Я обещаю ничего больше не ломать в твоем доме.
Он кивнул. На мгновение закусил губу и бросил безразлично: — You know your way!
О, да! Дорогу вдоль озера я не забуду никогда. Я встретила на ней вас, мистер Нахал!
Глава 18 "Всадница без головы"
— I'm speechless.
В отличие от медвежонка Падди, у мисс Брукнелл нашлось для меня пару слов. В тот момент, когда высох последний мазок и полотно готово предстать перед арбитром изящества, Лиззи переставала существовать. Появлялась холодная мисс Брукнэлл. Между нами вырастала стена отчуждения, и никакие ночные ласки не могли повлиять на убийственный приговор моему очередному шедевру. Портрет ирландской троицы не стал исключением, несмотря на выпитое вчера вино и последовавшее за тем перемещение в постель.
Возвращаясь чуть ли не бегом по известной мне тропинке в коттедж, я и мечтать не смела о королевском приеме. Однако Лиззи встретила меня непринужденной улыбкой, словно я вернулась с утренней пробежки. Лицо продолжало гореть от ледяного взгляда, которым хлестнул меня на прощание Шон, однако тело тут же согрел протянутый бокал вина. Ужин, который успела приготовить Лиззи, оказался слишком легким для такого же легкого опьянения. Все тревоги дня соединились в бокале и лишили меня ровной походки с первым же глотком, а к моменту опустошения бутылки я находилась в каком-то потустороннем мире, в котором вспышками молний сверкала белозубая улыбка Лиззи в ответ на громовые раскаты моего истеричного хохота, когда я описывала знакомство со старухой Мойрой и то, во что на холсте способно преобразиться ее убогое жилище. Утром я даже не стала предпринимать попыток вернуться к прерванному разговору, понимая, что находилась в состоянии, не совместимом с разумными фразами.