— Я не могла уснуть, — ответила я, скручивая волосы в узел, чтобы скрыть смущение. — Конечно, виски получше снотворное и голова на утро светлая… Шон, не смотри на меня так! Я редко пью в одиночестве. Я вообще не пью в одиночестве. Это была моя первая ночь за много-много лет, когда я осталась в доме одна. Мне было страшно…
— Лана, что ты несешь?! — Шон швырнул бутылку в ведро для мусора.
— Правду. Я сказала правду. Я распереживалась за Лиззи и… Твоя яичница очень вкусно пахнет.
Его лицо осталось серьезным. Хватит! Я и без твоих взглядов знаю, что женский алкоголизм не лечится, но я и не пью, в отличие от тебя. Наверное, мой ответ прочитался в глазах, и Шон отвернулся к раковине, чтобы ополоснуть бокал.
— Спасибо. Но не стоило этого делать. Сейчас бы я его уже не разбила. Может, выйдем к озеру? Дождя нет, солнышко.
Шон обернулся к двери, в которую продолжала стучать лапой Джеймс Джойс. Вот же настырная. Мне б такое упорство!
— Хорошо. Только иди первой и держи эту тварь за ошейник, пока я ношу еду. Сколько радости было у собаки. Хоть подзаряжайся от хвоста!
— Мойра поведала тебе историю этого коттеджа? — спросил Шон, когда мы уже наполовину закончили завтрак: оставались только тосты и чай.
— Нет. А что в нем такого?
— Ничего. Я могу только свои секреты открывать.
— Тогда скажи, почему собаку зовут мужским именем?
— Все просто. Кара обожала Джойса, хотя я не понимаю, за что его можно любить, и мечтала назвать в честь него сына, но к детям я не был готов. Мы едва сводили концы с концами. Тогда она притащила домой щенка, но мои доводы, что это сука не нее не подействовали, потому что ей отдали якобы кобеля. У щенка, конечно, так ничего и не выросло, но на имя эта тварь уже откликалась. Так что ничего сверхъестественного в имени нет.
Он опустил глаза в чашку. На мгновение, но я успела отругать себя за вопрос.
— На прощанье Кара сказала, что, возможно, хоть с собакой, которая девочка, я справлюсь.
— Шон, — я протянула через стол руку и накрыла его пальцы, чтобы он перестал стучать вилкой по пустой тарелке. — Ты справился. Я не могу поверить, что Джеймс Джойс столько лет. Она ведет себя, как щенок.
— Вся в хозяина, — выдал Шон с грустной улыбкой, ловя в ответ мои пальцы, но я не далась.
— Завтрак был великолепен. Спасибо. Скажи, неужели за столько лет тебе не захотелось вновь завтракать вдвоем? Шон, я не верю в однолюбов. Да и к черту любовь, — затараторила я, поняв, что Шон передал мне эстафетную палочку, хотя и знал, что я не готова к монологу. — Люди женятся не поэтому…
И мои аргументы закончились, так и не начавшись. Дура! Сейчас он напомнит про паспорт. В отместку, что разбередила его рану.
— Я всегда завтракаю вдвоем с Джеймс Джойс, — И он сунул собаке корочку от тоста. — Пусть у нее мужское имя, но у нас в стране однополые браки разрешены. Как и у вас. Так что я в порядке.
Я запила чаем неприятные мысли. У нас браки разрешены, только для кого-то я все равно за три года не стала частью семьи. Это мои родственники сумасшедшие, а Лиззи всю жизнь открыто жила с женщинами. Значит, дело во мне.
— А у нас в России с этим плохо. Типа, в Библии написано нельзя, и потому нельзя. А у нас Библию-то никто в глаза не видел. Мой отец, например, но аж слюной брызжет, когда про голубых слышит, хотя ни одного в глаза не видел.
— Знаешь, мы часто ненавидим абстрактные вещи, но когда они становятся реальными, мы пересматриваем свое отношение к ним. Уверен, твой отец принял бы тебя, если бы тебе вдруг понравились женщины…
— Я так не думаю, — перебила я, испугавшись такого разговора. Неужели Шон чего-то подозревает? Нет, он не мог видеть нас с Лиззи, а за языком я слежу.
— Отчего же? Он ведь принял твой брак по расчету, а я уверен, что любой отец желает, чтобы его дочь любила мужа и была с ним счастлива не за паспорт. Я уверен, что он обрадовался, когда ты развелась, а спроси его, когда его девочка только в школу пошла, хотел бы он, чтобы она оставила мужа…
— Шон, хватит! Ты можешь не обсуждать меня?!
— Прости. Но и ты лезешь мне в душу, а мне тоже больно.
— Извини. Больше не буду.
— А, может, нам нужна эта боль, чтобы очистить душу. Как думаешь?
— Не думаю. Я не хочу боли, даже если после нее будет хорошо. Бог явно ненавидит женщин, раз сделал наше тело таким… Жалким!
— Твое тело прекрасно…
Я схватила тарелки и потребовала подержать собаку. Мы никогда не научимся с ним говорить, не сводя все к сексу. Я намывала посуду, то и дело оборачиваясь к двери, но Шон оказался умнее, чем я думала — дал мне время остыть и длинной паузой положил конец зашедшему в тупик разговору.