— Ну уж нет! — Я остановила его руку, заставив вновь взять стакан. — Я не буду пить одна.
И он выпил и налил еще.
— Мы так до спальни не дойдем, — покосилась я на стакан, заполненный теперь на одну треть.
— А я туда и не стремлюсь, — усмехнулся Шон, поднимая стакан. — Я пришел без резинового Джонни. Я побрился, чтобы не поцарапать тебя, желая доброй ночи. Ты сказала, что тебе страшно засыпать одной.
— Так что, секса не будет? — я попыталась удержать стакан на его уровне.
— Ты что, серьезно? А зачем тогда мы пьем?
— Чтобы рассказывать друг другу страшные истории. Ты мне уже рассказала. Теперь мой черед.
— Ой, не надо снова про Кару! — чуть ли не завизжала я. — Ты что, тупой? Не понимаешь, что бабы не любят слушать про других баб. Как и мужики, впрочем. Или я не права?
Шон постучался в мой стакан, и я чуть его не выронила.
— Я хотел рассказать про маму…
О, черт! Приехали… Про маму… Я опустила локоть на столешницу, не в силах больше держать стакан навесу и попыталась придвинуть ногой барный стул, но ничего не получилось. Тогда, чтобы не ставить стакан, я выпила виски. И… Стакан звякнул так громко, что я ухватилась за ухо, чтобы заглушить противный звон, а потом — за руку Шона, не понимая, что он делает рядом, когда только что стоял напротив. Я даже не поняла, что он сказал. Хорошо еще сообразила ухватиться за шею и зажмуриться. Потом уже был потолок и мягкая подушка.
— Как ты это пьешь? — повторила я, не в силах остановить крутящийся потолок. — Мне плохо. Очень плохо.
— Тошнит?
— Пока нет.
— Тогда лежи и не двигайся. Когда полегчает, я переодену тебя в пижаму.
И Шон лег рядом.
— Никогда не думал, что когда-нибудь буду тут с женщиной.
— Ты обещал не говорить со мной про Кару, — проговорила я с закрытыми глазами.
— Я говорю про маму. Она так старалась создать для меня домашний уют.
— У нее получилось.
— Честно?
— Честно-честно. Она, наверное, была замечательной женщиной и хорошей женой твоему отцу.
— Да, только с сыном ей не повезло.
Я протянула руку и нащупала горячую спину. Только Шон дернулся, но я сумела удержать в пальцах футболку.
— Шон, не начинай… Про Кару…
— Я не про Кару. Я про маму! — уже со злостью ответил Шон, вскочил с кровати и ушел.
Дурак! Думает, я брошусь догонять? Ага… Я с кровати до утра не поднимусь! Вернулся. Я приоткрыла один глаз. Кто бы сомневался. Шон держал у рта стакан. Полный! Наверное, решил, что в бутылке виски не оставляют. Или скорее он никогда не оставляет.
— Шон, не надо пить…
— Не командуй! — огрызнулся он и отхлебнул из стакана. — Потом скажешь, что я просто был пьяный и потому нес чушь.
Я закрыла глаза и хотела отвернуться, но голова вновь закружилась. Пришлось остаться на спине.
— Она любила меня больше дочерей, а я раз за разом разбивал ее мечты
— со школой, работой, женщиной… А началось все с ее желания, чтобы сын просто хорошо учился. Мне все давалось с большим трудом, но ради нее я старался, и вот в девять лет сдал экзамен лучшим в классе. Не помня себя от радости, я примчался домой, но мама уехала с Йоной в магазин, а другие сестры играли, и им было не до меня. А я не мог больше держать в себе радость. Я хотел, чтобы меня похвалили, и побежал искать отца. Но, увы, он был в полях, в амбаре остался только дед. Он чинил плуг, и ему было не до меня, но я зайцем прыгал кругом него, пока дед не огрызнулся, что тебе надо? Что мне было надо? Чтобы меня похвалили. Сказали, какой я молодец! Что я лучший. Дед поднялся с колен и спросил: «Значит, ты гордишься, что стал лучшим в классе?» Я кивнул. Да, я гордился. Меня впервые похвалили перед всеми ребятами. «А ты разве не знаешь, что гордость смертный грех?» — подступил ко мне дед, но я не успел ответить. Он ударил меня железной палкой, которую приделывал к плугу. Я схватился за плечо, чтобы унять боль, и второй удар пришелся на пальцы. От третьего или четвертого я упал на солому. Не помню, чтобы я плакал — я только закрывал руками голову, сворачиваясь улиткой. Но даже через разбитые пальцы просачивались слова деда «Ты запомнишь, что гордость — это грех, запомнишь!» Больше я ничего не помню. Очнулся я на руках отца, потом была больница, боль, много боли, а потом приехала мама и сказала, что мы едем домой. В машине были все три сестры, хотя было время школы. Мы поехали, и скоро я понял, что мы едем по неправильной дороге. Я сказал это маме, но та ответила, что мы едем к бабушке, ее матери. Там мы прожили почти три года. Отец приезжал раз в месяц. Сидел с нами пару часов и уезжал. Мама к нему не выходила. Она сказала, что не вернется в дом к чудовищу, а отец не мог оставить деда. Тот бы не справился с фермой. Я понимал, что это все из-за меня, но что мог сделать двенадцатилетний, чтобы помирить родителей. Я говорил маме, что не злюсь на деда, что я заслужил наказание за гордость, потому что это грех ставить себя выше других. Я жив-здоров и скучаю по отцу и по деду. Я действительно скучал, дед всегда был добр ко мне, хотя и ворчал, что ему родили только одного фермера, выбирать не из кого. Но мама не слушала. Она говорила, что я ничего не понимаю в жизни. Но вот однажды папа приехал и объявил, что мы все едем домой. Только дома я не нашел деда. Меня отвели на его свежую могилу. Мать не изменила своему слову, в дом к деду она не вернулась. Теперь это был ее дом, и в нем не было места дедовским фотографиям. Она убрала их из всех семейных альбомов. А в школе я узнал, что дед не случайно угодил под работающий трактор. Отец продал земли, тракторов не стало. Но слухи живы по сей день. В доме же эти разговоры пресекались на корню. Родители унесли тайну в могилу и никогда не сетовали, что с ними не садились на одну скамью в церкви. Они держались друг за друга, потому отец и не смог пережить мамину смерть. Но я хорошо усвоил урок деда и сделал все, что мог, чтобы мне больше нечем было гордиться.