Склад, где мы получили по аккуратно упакованному комплекту новой униформы, располагался, должно быть, на одном из самых глубоких уровней Школы, а вот предназначенные нам для проживания комнаты — наоборот, размещались наверху, и в них даже имелись окна. Хотя, может быть, конечно, и не всем так повезло, но в моей вот таковое нашлось. Небольшое, выходящее на крутой, серый и скучный каменистый склон — ну да на панорамный вид на море я, прямо скажем, и не рассчитывал. Расселили нас, кстати, по одному — никаких тебе соседей. Более того, двери комнат даже не выходили в какой-то один на всех общий коридор. И если, например, Муравьеву, Змаевич и борисовку Перовскую разместили неподалеку от меня, то со Златкой, Тоётоми, а также с Цой и юнкером-новосибирцем мы расстались гораздо раньше, к тому же, еще и уровнем ниже (почему, собственно, у меня и возникли сомнения, что все комнаты были с окнами — моя явно находилась на первом надземном этаже). А Воронцову в компании с двумя борисовцами и «Заикиным» Чуб увел куда-то дальше — причем, по-моему, снова вниз.
Сама по себе моя комната оказалась достаточно уютной. Обстановка здесь состояла из довольно широкой кровати, массивного двустворчатого шкафа, пары пустых книжных полок на стене, трех стульев и письменного стола, на котором, как и обещал Корнилов, обнаружились толстая брошюра правил внутреннего распорядка и два пергамента-артефакта. Тот, что попался мне в руки первым, оказался расписанием моих занятий, в котором, к своему удивлению, поначалу я сумел найти программу на один-единственный день — завтрашний. Причем, наименования учебного предмета там не значилось — только место (некая аудитория № 17) и то, что компанию мне в классе должна будет составить Муравьева.
Впрочем, наугад потыкав в пергамент пальцем, я достаточно быстро разобрался с его «интерфейсом» — тот оказался, что называется, интуитивно понятным. Что за предмет нам предстоит изучать на пару с Машкой, я, правда, так пока и не узнал, но зато сумел вывести на «экран» расписание на всю неделю. Так, выяснилось, что на послезавтра у меня стоит в плане совместный урок с «Заикиным» — увы, снова без названия, а днем позже в моем графике шли вполне традиционные «Проблемы магической практики» — старая добрая «промапра». Персональный состав учеников здесь не указывался, но зато был упомянут преподаватель — Поклонская.
Порадовавшись, что хоть что-то в этом мире неизменно (снова Ирина Викторовна и снова промапра!) я отложил расписание и взял со стола второй пергамент — уже ожидаемо это была схема школы — вроде той, что пользовался Чуб. С ней мне также удалось совладать без особого труда — артефакт весьма напоминал уже знакомые мне генштабовские карты. К некоторому моему разочарованию, на схеме не отображались другие курсанты или преподаватели (а ведь как было бы удобно!) — только мое собственное местонахождение. Зато я с легкостью сумел построить на ней на пробу маршрут от своей комнаты к аудитории, где мне предстояло заниматься завтра, затем выяснил, как пройти в столовую (такое всегда полезно знать), и, наконец, прочертил путь к залу чертога номер три, где, по словам Корнилова, нынешним вечером должен был состояться фуршет.
Закончив манипуляции со схемой, я вернул ее на стол и распечатал сверток со своей новой формой. Фасоном она напоминала федоровскую — те же китель с брюками, только не черные, а светло-синие, как у жандармов. Вместо фуражки к мундиру прилагалась шапка-кепи с плоским козырьком и мягкой тульей — собственно, именно такие носили нижние чины III Отделения. На околыше головного убора и серебряных погонах кителя красовалась заключенная в овал буква «Ⰴ» — «добро». Как первая в имени «Дмитрий», очевидно. Полгода назад я бы, пожалуй, сказал, что выглядела такая эмблема несколько двусмысленно, но нынче я к глаголице уже привык.
Носки, трусы, рубашку и ботинки нам оставили прежние, федоровские.
Переодевшись в обновку, пришедшуюся мне, разумеется, идеально впору, я аккуратно отколол от своего старого кителя ленту медали и знак Ордена Всеслава Полоцкого и уже собирался было закрепить их на груди, как вдруг Фу меня остановил:
«Не стоит, сударь: награды с жандармским мундиром надевают только на официальные торжественные мероприятия под монаршей эгидой!»
«Это еще почему?» — непонимающе нахмурился я.
«Так уж заведено. Считается, что голубая униформа жандармского корпуса — уже сама по себе достаточный знак отличия. Те же правила, к слову, действуют для обмундирования Собственного Его Императорского Величества Конвоя».
«В самом деле?» — недоверчиво нахмурился я.