Обогнув особняк (из-за уклона, на котором располагался, сзади он оказался высотой всего в один-единственный этаж), мы вышли к ровной квадратной площадке, с трех сторон обнесенной каменной балюстрадой с проходами посередке, а с четвертой примыкавшей к следующему строению и служившей ему своего рода просторной террасой. С фасада над оной террасой нависал широкий балкон, где стояли и о чем-то беседовали с полдюжины офицеров — среди них я рассмотрел Корнилова и Поклонскую. Внизу, на огороженной площадке, собрался народ помоложе — очевидно, наши будущие товарищи по учебе. Как и нас, федоровцев, насчитывалось их шестеро, но были они отнюдь не едины: двое юношей и коротковолосая девушка-блондинка в белых мундирах Императорской Борисовской академии держались нарочито особняком, какой-то парень в штатском костюме скучал в одиночестве, опершись ладонями на перила балюстрады и повернувшись спиной к остальным, а широкоплечий молодой человек в зеленом кителе и синих брюках Новосибирского юнкерского училища разговаривал с щуплой черноволосой девицей в салатовой форме Амурского института полевого целительства. К нам хабаровчанка стояла затылком, но узнал я ее сразу.
— Нет! — само собой вырвалось у меня. — Только этого не хватало!
Словно почувствовав на себе мой взгляд (а может, и правда почувствовав — магия же), девушка резко обернулась: это действительно была Диана Цой.
— Ого! — сдержанно хмыкнула рядом со мной Муравьева. — Вот так номер!
— Да уж… — пробормотал я, опасливо прислушиваясь к собственным ощущениям.
Пожалуй, нет: былого отвращения к хабаровчанке, некогда вызванного откатом после снятого приворота, я более не испытывал. Уже хорошо. И все же, очевидно, нежданная встреча была мне неприятна, пусть и шло это уже не от сердца, а скорее от рассудка.
Тем временем, удивленная, должно быть, не менее моего, Цой сжалась, втянув голову в плечи. Пальцы ее, похоже, машинально, скрестились, словно девица собиралась призвать щит, но ни малейшего выброса магии я не почувствовал — очевидно, технику она так и не применила, сдержалась. Диана перевела взгляд с меня на Машку, затем скользнула глазами по прочим моим спутникам, после снова посмотрела на меня, неуверенно кивнула — не то в порядке некоего формального приветствия, не то в подтверждение: да, дескать, не извольте сомневаться: это я собственной персоной. Потом, расслабив кисть и распрямившись, едва заметно развела руками: ничего не поделаешь, мол, сложилось как сложилось — и поспешила вновь повернуться к своему собеседнику-новосибирцу.
— Ждите здесь! — велел нам между тем Чубаров, коротко кивнув на террасу, сам же штабс-ротмистр быстрым шагом направился к дому с балконом.
— Судя по выражению твоего лица, это та самая Цой? — подошла ко мне сзади с вопросом Воронцова.
Так-то видеть хабаровчанку Милане доводилось — в Федоровке, перед полевым выходом — но присмотреться тогда к целительнице молодая графиня, ясное дело, не удосужилась, а после их пути уже не пересекались, и знала о Диане Воронцова лишь по нашим рассказам.
— Та самая, — буркнул я.
— Ну и вкус у тебя, чухонец! — показушно фыркнула она.
Мне оставалось лишь сердито поморщиться.
— Але, это был приворот! — зачем-то вступилась за меня Машка — и так было понятно, что Воронцова ерничает.
— Помню, помню, — усмехнувшись, кивнула Милана. — Нарочно они, что ли, нам тут точки напряжения создают? — добавила она затем — уже скорее с беспокойством, выразительно покосившись при этом сперва на Змаевич, а затем на Ясухару.
Того покушения на Златку Тоётоми Инне так и не простил — несмотря на деятельное раскаяние Мастера големов и снисходительное отношение к ней пострадавшей царевы. Что до самой Змаевич, то, как утверждали, в душе она по-прежнему была к нашему японцу более чем неравнодушна, пусть и старалась теперь, как могла, не показывать виду. Разведи начальство их с Ясухару по разным углам, к примеру, оставив кого-то одного в Федоровке — и проблема, возможно, как-нибудь да рассосалась бы. Но в новую школу отправили обоих, вольно или невольно перенеся сюда и старые заморочки.
— В моем случае — никакого напряжения, — решительно тряхнул я головой. — На Цой мне плевать.
— Вижу, как тебе плевать — позеленел аж весь! — заметила молодая графиня.
— Не преувеличивай уж! — бросила ей Муравьева.