— Если провести по нужным кабинетам бумаги… — Анисимов пытается говорить уверенно.
— То кто-то другой тоже проведёт по этим же самым кабинетам ещё более важные бумаги. «В силу особой необходимости», «В виду особых обстоятельств», «С последующим возмещением», которого потом, с-сука, один хер не будет!
— Собирай пару десятков самолётов. Вместе с обломками движков выйдет весомо. И езжай в Ступино сам. Договорись с ними в порядке эксперимента. А лучше сразу обменяй… Точно!
Вот так в процессе разговора и рождается идея. Я-то хотел нацелить его на внимательное изучение стана, с целью изготовить у себя подобное и затем счастливо ни от кого не зависеть. Если бы это было возможно, то и первой партией немецкого дюраля пожертвовал бы.
— Всё равно внимательно посмотри, как стан устроен. Перерисуй, если надо.
Мы отходим в сторонку. Поеду-ка я в штаб, дел полно. Так что авиадиректор меня провожает.
— Ты главное, торгуйся упорнее. Я соглашусь на 70 % возврата от немецкого металла и 100 % от их родного, — обрезки и стружку возвращать ведь обратно будем. — Соглашусь с радостью. 60 % — 80 % стерплю, но с трудом. Но ты думай, думай, как обзавестись таким же широким станом.
— И главное, Виктор Иваныч, — смотрю строго уже из двери бронеавтомобиля, — прокат забирай вперёд. И свой лом отмеряй точно по весу, будет лишний — вези назад. И торгуйся! Запроси сначала процентов девяносто. Ты меня понял?
Ещё бы он не понял. Но стан надо как-то слепить. Ради моего завода его заказывать из Америки не будут. Там не только плавить и прокатывать, а ещё плакировать слоем чистого алюминия надо.
На рокот мотора накладывается голос Саши.
— Товарищ генерал, первый секретарь Пономаренко…
— В задницу Пономаренко. Скажи ему, пусть сам по радио выступает. Хватит с меня! Нашёл, бл… Левитана.
— По другому поводу, товарищ генерал. Ему надо уточнить списки мобилизуемого транспорта.
— С Климовских пусть решает.
— Генерал Климовских в Барановичах.
— Я тоже в Минске гость.
По моему тону Саша понимает, что от меня лучше отстать. Но не отстаёт.
— Вас Москва вчера по ВЧ вызывала. Сам. Когда мы в Белостоке были.
— И чего Москва от нас хотела? — «сам», понятное дело, сам товарищ Сталин. Волнуется, видать, переживает. А чего волноваться-то? Сводки каждое утро лежат на моём столе и перед начштаба. Там всё написано. Как говорится, по делам их узнаете их. Кто-то добрые дела родит, а кто-то какашки разбросает.
Улетаю в Барановичи. В Минске мне особо делать нечего
24 июня, вторник, время 10:40.
Барановичи, резервный штаб округа.
После выслушивания докладов и раздачи ЦУ оставляю у себя двоих, Климовских и Копца. Михайлину поручил изучить возможность установки уцелевших и отремонтированных немецких радиостанций (со сбитых самолётов) на наши танки. Больше ничего интересного не было. Кроме одного момента. Мои радиотехники научились облагораживать и танковые станции. Но бороться с общим шумом от танкового мотора они не в состоянии. Так что эту проблему тоже скинул на Михайлина.
— Иван Прокофьич, наверняка есть места в моторе, которые издают особенно сильный шум. Посоветуйся с инженерами, — всех репрессированных инженеров, хоть что-то понимающих в механике, отдал ему, — что-то они посоветуют. Прокладки где-то резиновые поставят. Может звукоизолирующим слоем моторный отсек закроют. Короче, действуй, товарищ генерал.
А ещё меня порадовало сообщение, что «Геката» вернулась. Целенькая. Не удалось Жукову наложить на неё свою жадную лапу.
— Дмитрий Григорич, надо немедленно звонить в Москву, — обеспокоенно говорит Климовских, едва за уходящими закрывается дверь.
Сам чувствую некое беспокойство. Со стороны генерала. Павлов-то давно усвоил правило: как только вождь обращает свой светоносный интерес на подчинённого, тот должен являться пред его державными очами, как сивка-бурка, вещая каурка. Период бурного противостояния с генералом в одной голове у нас давно закончился. Распределили сферы интересов, стратегия — за мной, тактика — за ним.
И вот опять он поднимает голос. Общий смысл тривиален — с вождём так нельзя. Конечно, нельзя. Но придётся. Война началась.
— Полчаса что-то решат? — под моим насмешливым взглядом Климовских вынужденно соглашается. Нет, не решат.
— Иван Иваныч, во-первых. У тебя появились лётчики, которых можно к Герою представлять? Кроме тебя.
— Пока трое, Дмитрий Григорич, — Копца мои последние слова заставляют сиять, — ещё пятеро на подходе…
— Владимир Ефимович, — возвращаю взор на Климовских, — оформи представление на ребят. И Иван Иваныча не забудь. Они нас всех спасли в первый день.