— Сказать, что это немцы на наших трофейных самолётах, не долго, — выкручивается майор.
— А если наши с приказом о моём аресте? — отступать не собираюсь.
— Такого быть не может, — уходит майор от ответа.
— Ты первый сказал о моём аресте в Москве. Так что может. По твоим же словам, — безжалостно загоняю его в угол. Что-то он начинает мямлить, я уже не слушаю. Пусть он меня слушает.
— Ленин сразу после октября семнадцатого что сказал? Мелкобуржуазная волна захлестнула революцию. Сразу двести семьдесят тысяч человек вступили в партию*. А дореволюционный состав, хорошо, если тысяч двадцать.
— Как ты думаешь, все эти люди надёжные и проверенные? А думаешь, среди большевиков с дореволюционным стажем никто не затесался? Между прочим, царская охранка не дремала и вербовала агентуру активно и везде.
— Товарищ генерал!
— Да успокойся! Их почти никого уже не осталось, кроме нескольких человек. Но вот что ты думаешь про троцкистов? — Поднимаю руку, чтобы остановить. Знаю, что скажет.
— Троцкисты — враги партии и государства, но почему они враги? Вовсе не потому, что поверили идеям Троцкого. Знаешь, что они в Испании учудили? Подняли восстание против своих. Решили, что война с Франко — удобный момент для захвата монопольной власти. Поставили интересы своей партии выше общих интересов. Вот почему они враги, а вовсе не потому, что у них идеи другие.
— А теперь представь себе обычного кондового карьериста. Никакого не троцкиста, а просто человека, старающегося всеми силами забраться наверх. На верху лучше, чем внизу. Вот я — генерал, так? Что это значит? А то, что у меня все шансы в этой войне уцелеть. В отличие от простого рядового, который в атаку на пулемёты ходит. Это только один плюс, а вообще, их много.
— Разве партия их не может раскусить? — видок у майора по-детски наивный.
— Партия из людей состоит. Вот ты, как карьериста распознаешь?
Майор мнётся. Это не артиллерия, тут совсем другой коленкор.
— А вы, товарищ генерал, можете?
— Если карьерист человек толковый, то нет. И надо ли? Карьериста надо брать за жабры и можно это сделать, когда он начинает вредить общим интересам. Например, затирать тех, кто лучше его разбирается в деле. Или лучше его друзей и родственников, которых он продвигает.
Сержант убирает все чайные принадлежности. Мы сыты, теперь можно и закурить. Окошко-то открыто.
— Вычислять таких скрытых вражин трудно, — с наслаждением выпускаю клубок дыма и признаю сложность задачи, — но можно.
— А как? — глаза майора светятся неуёмным любопытством.
— Во-первых, не спеша, — и я не тороплюсь делиться сокровенными знаниями, — а во-вторых и в-третьих, это дело сложное и сродни тайному искусству. Ни тебя, ни меня, никто этому учить не будет. Я и сам пока в этом деле первоклассник.
— Научите?
— Запросто. Как только по первому же моему устному приказу сделаешь что угодно без вопросов. Пока ты до этого не дорос.
* Генерал говорит о периоде между февральской и октябрьской революциях.
18 июля, пятница, время 18:20
Барановичи, резервный штаб фронта.
В Барановичах велел водителю остановиться за полкилометра до штаба и прошёлся с адъютантом пешком. Городок имеет нахально мирный вид. Кое-где копошатся куры, на пустырях мекают привязанные козы, ленивым брёхом провожают прохожих разомлевшие от жары псы. Злорадно ухмыляюсь. Везде прифронтовые города живут в состоянии постоянной тревоги и страха. В любой момент может раздаться противный вой сирен, означающий команду немедленно бежать в укрытие. В Барановичах это означает учебную тревогу. Некоторых горожан приходится загонять в убежища чуть ли не пинками. Реальных бомбёжек ни разу не было. Даже на окраину Минска один раз упало несколько бомб. На Барановичи нет.
В штабе меня ждут. Браво подскакивает дежурный капитан, барабанит доклад. Главным было то, что меня домогается Анисимов. Отмахиваюсь от дежурного жестом, изображающим ответную отдачу чести.
С Анисимовым связываюсь по гражданскому телефону. Решил, что линия через Полоцк вряд ли прослушивается. Немцы далеко ещё. Бдительность не стоит отменять, но по-человечески поговорить тоже надо. Иногда интонация разговора говорит больше, чем слова.
— Докладывай, Петрович, — сознательно не использую ни званий, ни полного имени. Я ж говорю: бдительность — прежде всего.