— Не так всё плохо, Лаврентий, — успокаиваю я, — уже через месяц им понадобится четыре недели, а через два — восемь. Или больше.
— Если у тебя… у нас будет этот месяц или два, — бурчит Берия. Присматриваюсь внимательно… вон оно в чём дело! Он в отражение стекла смотрит, а я тут глаза на его затылке ищу.
— Ну, сколько-то есть, — расслабленно утверждаю я, — завтра-то он точно не нападёт. Какие-то проблемы у них там на Балканах.
— Допустим, Гитлер начнёт 1 июня. Что ты сделаешь?
— Задержу его не меньше, чем на месяц. Это самое малое. При удаче — на два.
— Возьмём по среднему. Через полтора месяца возьмут Минск…
— Это триста километров от границы. От Минска до Москвы еще 675…
— Ещё три месяца. Если они начнут 1 июня, то к Москве подойдут…
— В середине октября. Сопротивление будет нарастать, поэтому смело можно прибавить две недели…
Мы перебрасываемся фразами, понимая друг друга с полуслова. Берия наконец-то поворачивается ко мне, на его губах змеится злая усмешка.
— Ноябрь! Начало зимы! — торжествующе заканчивает он.
— Ага, — соглашаюсь, — летнее топливо густеет, смазка замерзает, зимнего обмундирования нет. Начинаются небоевые потери от болезней и обморожений. Танки не заводятся, самолёты не взлетают. Война принимает характер затяжной.
Затяжная война это по большей части война ресурсов. А у нас их больше. И если не возьмут Ленинград, в котором 30 % всего ВПК, то немцам станет совсем кисло. А они его даже в моей истории не взяли. Берии ничего этого объяснять не надо. Он проходит за своё место.
— Что тебе нужно, чтобы так было?
— Сам видишь, что происходит. Паршивые ЗСУ пробить не могу…
— Считай, что пробил, — обрезает мои жалобы Берия.
— Знаешь, Лаврентий, — кажется, очень удобный момент наступает для одной очень скользкой просьбы. Всё никак решиться не мог, а тут…
— Поскреби у себя по сусекам. Мне нужны инженеры и, вообще, специалисты любого профиля. Пуще всего авиаинженеры, конструкторы машин и танков, но возьму всех, даже филологов и агрономов.
— Агрономы тебе зачем? — Берия сразу понимает, что я выпрашиваю у него репрессированных спецов. Даже не уточняет.
— В условиях войны урожайность банального ячменя имеет стратегическое значение. Если найдёшь радиоинженеров, считай, что внёс огромный вклад в обороноспособность наших рубежей.
— Будут тебе спецы, — побарабанив пальцами по столу, слава ВКП(б), у Берии это не означает крайней формы раздражения. — Но помни, что ты обещал полтора месяца.
Всё-таки поймал меня на слове! Ну, да ладно. Если подгонит мне спецов, то я согласен.
— Когда Крайкова мне вернёшь?
Я воззрился на него с искренним недоумением. Отвечаю жирным голосом обожравшегося кота, удачно добравшегося до хозяйской сметаны:
— Никогда. Считай это своим личным вкладом в нашу общую победу.
Повторенная фраза «щени дэда» звучит уже вполне добродушно.
— Будешь должен, генерал Павлов.
— Сочтёмся, Лаврентий Палыч, — это я уже от дверей говорю. Время за полночь, спать давно пора.
30 марта, воскресенье, время 15:05.
Борт № 1 ЗапВО, самолёт ТБ-7.
Хорошо иметь крылатую тачку. С утра метнулся в Казань на авиационный, пришлось вставить фитиль в чувствительное место Михаилу нашему Кагановичу.
— Товарищ Павлов! — радостно трясёт мою руку, — скоро все три самолёта будут готовы!
— Михал Моисеевич, — с трудом освобождаю руку и тёплым дружеским тоном спрашиваю, — вы что, вчера родились, совсем кукушка съехала? У вас что, башка пятнадцать раз штопаная?
Учусь ругаться цензурно, всё-таки я многозвёздный генерал, в высоких сферах вращаюсь. Понимаю теперь, почему Михася из наркомов попёрли, в трёх самолётах, как в трёх соснах запутался. Смотрит на меня слегка обиженными красивыми семитскими глазами.
— Что случилось, Дмитрий Григорич?
Сначала выдерживаю мхатовскую паузу, и только потом… предлагаю вызвать главного его высочайшее конструкторство Петлякова. И уже в присутствии обоих излагаю элементарный и естественный порядок действий.
— Один, Михал Моисеевич! Один!!! — для наглядности, вдруг не поняли, показываю вытянутый вверх указательный палец, — один самолёт надо делать!
— Но как же… — теряется Каганович, Петляков внимательно слушает, — вы же ж сами…
— Не перебивать, — лязгаю голосом, — делаете один самолёт, вызываете меня, я осматриваю и всё проверяю, пишу вам пакет замечаний. Что-то прибавить, что-то не нужно, где-то переделать. Так может произойти не один раз. И вы, как стая придурков, будете всё переделывать пятнадцать раз на всех трёх самолётах?!