— А Белосток?
— Белосток, Кобрин, Пинск, Гродно и прочие — вне учёта. Там надо оставить столько, сколько им не хватает для укомплектования полных штатов.
— И всё?
— И всё, — взглядом предупреждаю против дальнейших расспросов. Все эти приграничные территории в зоне повышенного риска. Не собираюсь рисковать своими ресурсами сверх необходимого.
— Командарму-10 ГСМ оставить километров на пятьсот движения всей массой. Остальное — лётчикам. Вооружения: пушки, пулемёты — вывезти в Барановичи.
Потом наметили новые точки дислокации для нескольких складов с востока. Я напирал на те, которые слишком близко находятся к Киевскому и Прибалтийскому округу. Потом кое-что вспоминаю и, тыча в карту, говорю:
— Айн, цвай, драй… — перехожу на немецкий. Климовских улыбается и поддерживает.
— Trophäe Waffen zu verschenken… — поднимаю вопрос трофейного польского оружия. Его надо отдать УРам. Со всеми припасами. Это вещь одноразовая. Там калибр 7,9 мм, 9 мм, у нас такого нет.
Ещё раз уточняю по карте все решения. По аэродромам и складам. Убеждаюсь, что начштаба всё усвоил.
— Auf Wiedersehen, — прощаюсь, отпуская его из своего кабинета.
Стою у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Аккумулятор, мать его! Что это значит? А если просто и тупо поступить по рецепту, запитать радиостанцию от независимых аккумуляторов? Где только их столько набрать, радиостанция энергию жрёт, как не в себя… Стоп!
Встряхиваю головой, хватая всё время ускользающую мысль за хвост. Питание радиостанции идёт от генератора. Генератор даёт энергию всем устройствам, значит, они все висят на нём параллельно, на общем проводе. Вот оно! Помехи идут по питанию! Скачки напряжения при включении/выключении, всё это лезет в радиосхему…
Не мальчик, чтобы бегать, но быстро покидаю штаб, на машину и в Мачулище. Моё крылатое такси меня там ждёт.
11 апреля, пятница, время 12:35.
Минск, аэродром Мачулище.
— Твои радиотехники ходят, как варёные, — посмеивается комдив Туренко.
Мы сидим, обедаем, и у лётчиков обедать всего лучше. Даже не знаю, кого наша любимая страна кормит лучше, своих доблестных генералов или сталинских соколов. Кажется, им даже шоколад положен, но только летающим. Это правильно. В который раз поражаюсь брутальности эпохи. Все хладнокровно рассуждают о потолке самолётов и не задумываются, а каково лётчику? На высоте пять тысяч метров кислорода почти в два раза меньше, чем на земле, за бортом даже летом минус пятнадцать-двадцать. А если высота десять тысяч? Плотность воздуха ровно в три раза меньше, за бортом минус пятьдесят. А кабина, между прочим, не герметичная!
Поэтому реально самолёты редко залетают выше пяти-шести километров. И не важно, что там у них в ТТХ записано. Потому я и требую от казанцев герметизации кабины и салона. В моих планах висеть на высоте восемь-девять километров часами. Работа при минус сорока и давлении меньше половины атмосферы это не работа, это каторга для самых отъявленных висельников.
— Мои техники сейчас проснутся, — прикончив рассольник, уверенно заявляю я, — за тем и приехал.
Туренко Евгений Георгиевич у меня пока полковник. И долго им ещё будет, он же это звание недавно получил, при переводе ко мне.
Мою охрану и адъютанта Туренко широким жестом тоже накормил. Столовая переполнена народом. Но никакого перерасхода комдиву нет, мои ребята отдали часть сухого пайка. Они всегда его с собой носят, мало ли куда их генерала занесёт.
Своих техников что-то не вижу. На мои оглядывания Туренко поясняет:
— Уже пообедали. Сейчас около вашего самолёта слоняются.
Не тороплюсь, хотя нетерпение нарастает. Устойчивое ощущение, что проблема фактически решена. Как часто бывает, разгадка некоей тайны или загадки поражает своей простотой и очевидностью. Именно ощущение очевидности, вызывающее чувство досады, — почему сразу не догадались? — первый признак стопроцентного попадания. Да, именно в этом всё дело…
Допиваю компот, встаю. Не сразу. Мой генерал не додумался бы, а я подождал, когда закончит мой адъютант и парни охраны.
Через десять минут. В салоне ТБ-7.
Ш-ш-дын-нь! Полёт Хадаровича останавливает борт самолёта. Тяжёлая у генерала рука, в своей жизни в числе слабосильных никогда не ходил, но и таким крепким не был. Хладнокровно наблюдаю, как главный радиотехник всех моих ВВС после генеральской затрещины сползает на пол. Мой Саша ещё более хладнокровен, чем я. Зато еврейско-белорусские клевреты Хадаровича испуганно забиваются в угол.
Внимательно оглядываю внутренности радиостанции. Особых разрушений не наблюдаю, слава ВКП(б).