Попробую. Попытка — не пытка. Если не получится, Копца всё равно не отдам, друг мне Берия или нет.
9 апреля, среда, время 16:15.
Москва, Кремль, кабинет Сталина.
— Политбюро, товарищи, очень обеспокоено крайне высокой аварийностью в военно-воздушных силах. И есть мнение, товарищи, что виной всему расхлябанность и халатность лётчиков. Нельзя снимать вину и с руководства, которое покрывает случаи нарушения дисциплины.
Сижу, поглядываю на притихшее начальство, ожидающее кому сейчас прилетит и сколько. Впрочем, непричастные к ВВС спокойны. Не их сегодня «праздник». И я спокоен, и не просто так сижу, когда попадаю в поле зрения вождя, еле заметно улыбаюсь. Намеренно это делаю. Рассчитываю, что ничего мне не будет, не мой день, а прикрыть авиаторов очень хочется.
— Два-три самолёта каждый день! — раздражение в голосе Сталина становится ощутимым, — это нэ допустимо!
О, уже акцент пошёл. Когда Сталин начинает злиться его кавказский акцент становится более тяжёлым.
— Вам смишно, товарищ Павлов?! — Сталин резко останавливается и упирается в меня пожелтевшими, — ещё один признак гнева, — глазами.
Как я ни готовился, как ни старался незаметно вызвать огонь на себя, подскакиваю от неожиданности.
— Никак нет, товарищ Сталин! — гаркаю, но тут же сбавляю тон, — о своём вспомнил, забавном. Я вам потом расскажу, товарищ Сталин. Вам понравится — обещаю.
Вождь ещё посверлил меня глазами, но чувствую, гнев отступает.
— Ви что-нибудь можите сказать по поводу аварий?
— Мне предоставляется слово, товарищ Сталин? — уточнить не помешает.
— Да. Гаварите, товарищ Павлов.
— Хорошо, — одёргиваю китель, — а с чего, товарищи, мы взяли, что аварийность чересчур высока? Да, это крайне неприятно, что у нас разбивается столько самолётов, гибнут лётчики. Но почему мы решили, что это недопустимо много?
В зале зависает тишина, многие переглядываются: «Куда это Павлова заносит?». Сталин тоже не находит слов, но глаза опять наливаются жёлтым.
— Для того, чтобы что-то оценить, надо это что-то сравнить, — поясняю свою мысль. — А с чем или с кем мы сравниваем свою аварийность при обучении лётчиков? Вот, смотрите!
Выставляю перед собой вертикально расположенные ладони, показываю всем.
— Какое здесь расстояние? Как узнать? Приставить линейку, правильно? То есть, сравнить с каким-то эталоном. С каким эталоном мы сравниваем нашу аварийность?
Только сейчас присутствующие и сам Сталин задумываются. Доходит моя мысль. Ну, и слава ВКП(б).
— Есть у нас статистические данные по аварийности в Германии? В Англии? В уже поверженной Франции? Они же занимались подготовкой своих пилотов?
Оглядываю всех. Лица озадаченные, действительно, а с кем мы сравниваем? Сталин сужает глаза, но жёлтый блеск притухает.
— Насколько я понимаю, таких данных нет. Значит, оценить объективно уровень аварийности мы не можем. Если, к примеру, в Германии разбивается при обучении пилотов полсотни самолётов в год, то наши восемьсот выглядят ужасно. А если две тысячи? А если пять тысяч?
— Это вы хватанули, товарищ Павлов, — удивляется моим фантазиям Молотов.
— Мы этого не знаем, товарищ Молотов, — парирую я, — но пусть, к примеру, в Германии разбивается пятьсот-шестьсот машин. Всё равно, в таком случае, мы выглядим неплохо. У них педантизм рабочих в крови, промышленной культуре лет двести, если не больше, так что заводского брака должно быть меньше. Это мы только-только становимся индустриальной державой, а они давно такие.
Задумчивый Сталин успокаивается окончательно. Напряжение в кабинете спадает, всем кажется, что гроза миновала.
— И всё-таки, товарищ Павлов, что ви предлагаете?
— Предлагаю подумать над тем, как уменьшить заводской брак и по-новому выстроить обучение пилотов.
— Мы слышали, что вы что-то делаете в этом направлении. Почему не доложили об этом? — акцент почти совсем исчезает, публика в кабинете отчётливо расслабляется. Кажется, головы сегодня не полетят.
— Так не о чем докладывать, товарищ Сталин, — развожу руками, — у меня, как и присутствующих планов в голове может быть много. Дайте мне возможность, я вам три дня подряд о своих планах и мыслях буду рассказывать. Только какой в этом толк, если результата нет?
— Почему нет результата?
— Ну, как почему, товарищ Сталин? Завод не может выпускать продукцию, если он ещё не построен. Мы пока не выстроили полноценную систему подготовки пилотов, с целью повысить качество их обучения и одновременно снизить аварийность.
— Вы уже снизили аварийность. Мне докладывали.
— Да это не то, товарищ Сталин, — слегка досадливо морщусь, — я просто запретил летать неопытным лётчикам. Но это временная мера. Могу рассказать, как мы планируем решать этот вопрос.
— Рассказывайте.
Я и рассказал. Что мне, жалко, что ли. Зря что ли я выписал себе сотню У-2.
— Есть такая у лётчиков беда. Ночные полёты, — кто-то одобрительно хмыкнул. — Зачем лётчикам летать на Мигах или ишачках по ночам, рискуя разбиться. Надо выпускать их на У-2. Даже если заблудиться, сядет на любое поле или дорогу. Разбиться на У-2 практически невозможно. Даже если лётчик вдруг сознание потеряет, самолёт сам плавно снизится и, если не угодит в препятствие, благополучно сядет.
Перевожу дыхание.
— Опыт лётчика он не только в искусстве управления самолётов. Способность к ориентированию. Разве обязательно её развивать на дорогих истребителях или тем более бомбардировщиках. А кто это сказал? Совсем нет.
— Мы ещё не знаем и никогда не узнаем, сколько самолётов разбивается из-за того, что лётчик теряет сознание при перегрузках. В лётных училищах есть проверка на устойчивость к перегрузкам? Я просто не знаю.
Народ переглядывается, ответа не слышу. Да мне и не надо. На самом деле я знаю, что на центрифугах курсантов в училищах не тренируют. Не додумались ещё.
— Мы заказали и уже получили кинооборудование. Хотим делать для лётчиков, а может и не только для них, учебные фильмы. Тоже помогут натренировать умение ориентироваться. Строим тренировочные комплексы на основе неисправных или разбитых самолётов. Лишь бы кабина была цела.
Делаю паузу. Пора заканчивать.
— Примерно так, товарищи. Но прошу понять меня правильно. Всё очень сыро, и как система пока не работает. Вот создадим учебно-тренировочный полк, сможете всё увидеть своими глазами.
— Когда вы его создадите? — вождь опять сажает меня на крючок. Ненавижу, когда со мной так делают, но деваться некуда. Возьму с запасом, все так поступают.
— К лету, если препятствий не будет, учебный полк заработает, — так-то, кровь из носу, планирую в мае начать работу на полную катушку. У меня под задницей уже давно горит.
— Хорошо, — против своего обыкновения вождь не ужесточает мне сроки, — товарищу Рычагову поручим оказать вам всевозможную помощь. И первого июня вы поделитесь опытом с начальниками училищ и ВВС округов.
Мирно при моём вмешательстве заканчивается это заседание. Правда, мне приходится уделить вечером массу внимания Паше Рычагову. Озадачил его созданием центрифуги. А Паша озадачил мой организм таким количеством алкоголя, который он выдержал с большим трудом. Чувствует Паша, что сегодня был его второй день рождения?
Видно, что вождь удовлетворён. Да, много самолётов бьётся, но как говорит товарищ Павлов, ещё неизвестно, так ли уж много. Может, это неизбежное зло, болезни роста. Наверняка озадачит разведку разнюхать, а как там у немчуры дела? И даже если мы будем выглядеть не совсем, гнев ужё улёгся, работа в этом направлении ведётся, нэ будэм мэшать товарищам, товарищи…
И память у Сталина цепкая. Я и сам за разговорами забыл, что обещал что-то смешное поведать, а он меня задерживает и заставляет исполнять обещанное. Рассказываю о случае с командармом Голубевым, который смешно пугается немецкого языка. Иосифу Виссарионовичу действительно понравилось, как хитро я заставил подчинённых учить немецкий язык и пользоваться радиостанциями.