На протяжении последних двух недель каждое мое утро начиналось с надежды — я ждала Игоря. А вечером я умирала от отчаянья, потому что истекал очередной день, а я так и оставалась в плену у Цербера.
Настал день свадьбы, и он теперь мой муж. Все кончено, если Князев не пришел и не помешал Церберу сделать меня своей женой. Возможно, с Игорем что-то случилось. Или его план провалился. Не знаю, но от этого не легче.
Я сажусь перед гримерным столиком и отдираю от высокой прически ненавистную фату. Вся эта невестина бело-зефирная нежность так неуместна, когда мое тело осквернено им.
Смотрю на себя в красивом макияже, но такую несчастную и почти мертвую, и стараюсь не разреветься. Мой персональный ад запустился по новому кругу. Сегодня же ночью Цербер вновь изнасилует меня, чтобы я побыстрее родила ему монстра.
Роняю лицо в ладони и реву. Не могу больше. Не могу. Я хочу бежать из этого снятого им на два свадебных дня дворца. Хочу быть подальше от всех этих лицемеров в бальном зале, и главное — подальше от самого Цербера.
Стук в дверь. Громкий, повелительный.
— Минутку, — кричу я, поспешно подтирая под глазами салфеткой.
Ждать он не намерен. Дверь распахивается, и входит Цербер. Смотрю на его отражение в зеркале. Цербер — чудовище шиворот-навыворот. Высокий, голубоглазый и темноволосый, в дорогом костюме от «Версаче», но абсолютно гнилой и уродливый внутри.
Подходит ко мне и укладывает руки мне на плечи. На его безымянном пальце поблескивает ободок обручального кольца.
— Все хорошо, любимая? — спрашивает он, чмокнув меня в макушку. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?
— Я в порядке, — бормочу я, терпя его касания из последних сил.
—Иди сюда, — он тянет меня за руку и заставляет встать.
Ноги трясутся, и я спотыкаюсь. Он придерживает меня за талию, а потом прижимает к себе.
Цербер поглаживает пальцем мою скулу. От него пахнет мерзко-сладким ароматом табака и ванили с примесью крепкого алкоголя. Он перестал нюхать «снежок», но пьет не просыхая. Когда Цербер пьян, он становится до омерзения сентиментальным. Целует мой живот и плачет в колени, распуская сопли и измазывая меня своей слюной.
Я пытаюсь отстраниться, но он только крепче прижимает меня к своему пышущему жаром корпусу.
— Я банкрот, Агния, — хрипло проговаривает он. — Все, что оставалось, я вложил в эту свадьбу. Дом, тачки, мотоциклы и другую недвижимость арестовал банк. Фирма прогорела, все накопления ушли в уплату долгов. Я теперь реально никто, но это временно.
— Что ты будешь делать? — спрашиваю я, чувствуя, как у меня кружится голова от первой порции мести, которую я только что проглотила.
Это все Игорь. Оставаясь в тени, он продолжает наносить Церберу удары. Нужно еще немного подождать. Затаиться. Стерпеть.
— Я заработаю еще больше, не переживай, — он прикладывается губами к моей шее. — Все теперь будет по-другому. Да, я все проебал и к тебе относился по-свински, но я все исправлю. Заработаю, построю для тебя дом. Я буду любить тебя нежно. Будет херова туча нежности. Ты такая красивая, Агния, и ты родишь мне сыновей.
Его болезненные поцелуи продолжают клеймить мои шею и грудь, а непослушная рука уже развязывает тугую шнуровку на моем платье.
Цербер стонет и пытается разжать кончиком языка мои плотно сжатые губы. Я уворачиваюсь от глубокого поцелуя.
— Олег, не сейчас, умоляю, — я пытаюсь отпихнуть его. — Потом, сейчас нас гости ждут. Пойдем уже в зал.
— Ты права, мой ангел, — нехотя отпускает меня, и я замечаю вставший член, распирающий брючину. — Нас ждет дивная брачная ночь, а пока пойдем. Первый танец молодых пропустим, — ухмыляется Цербер.
Он берет меня за руку и выводит из гримерной. Мы идем в главный зал. Теперь я тоже Цербер.
Он вводит меня в огромный зал с большой сверкающей люстрой на потолке. Гости, эти лицемерные сволочи, которые пока не подозревают, что Цербер стал никем, начинают рукоплескать нам.
Замечаю, как мама отчитывает за что-то Никиту, а он хнычет и пытается вырваться из ее рук. Мне хочется заступиться за брата, но Цербер крепче сжимает мою руку и тащит в центр, прямо под ту самую люстру.
Рафа тоже здесь. Стоит рядом с мамой и смотрит на нас. Смотрит на меня.
На нем нарядный темный костюм с галстуком-бабочкой, положенном по дресс-коду. Его виноватый взгляд как острый нож. Какой смысл в этом сострадании, если оно никак не помогает? Молчаливое согласие.
Ночами я все еще фантазирую о том, как Рафа врывается в нашу спальню и стреляет в Цербера. На нем киллерские черные перчатки, и он наставляет на хозяина пистолет с глушителем. Закрывает лицо спящего Цербера подушкой и прожимает спусковой крючок.