Я сажусь перед гримерным столиком — крашусь впервые за долгое время. Рисую на своем лице свежесть и беззаботность. Наношу много консилера, хайлайтера и невесомых персиковых румян.
Я завиваю и надушиваю волосы, одеваюсь в непривычно светлое платье и встаю на каблуки.
Я до боли напрягаю глаза, стараясь в тусклом свете эпилептически мигающей люминесцентной лампы рассмотреть на одной из множества обшарпанных дверей нужный номер.
Мне нечем дышать — весь кислород остался снаружи, а здесь только затхлая, смердящая смесь хлорки, лекарств, какой-то пригоревшей еды и болезни. Я никогда не знала, как пахнут лежачие больные, но лишь переступив порог, сразу поняла, что так пахнет скорая смерть. Медленная и мучительная. Совсем не милосердная.
Я осторожно иду по коридору, стараясь не наткнуться на персонал, который возит каталки, противно дребезжащие колесами, или кого-то из здешних пациентов. Сюда привозят умирать. И он тоже здесь.
Я резко шарахаюсь к стене, чтобы дать дорогу дедушке. Он словно сошел с военной фотокарточки: очень старенький, тощий как палка. Медленно едет на маленькой тележке и курит вонючую сигарету. Дедушка отталкивается от пола старыми ботинками, надетыми на руки, а культи, оставшиеся от ног, спрятаны под куском одеяла. Он смотрит на меня бесцветными глазами. Во взгляде удивление. Этот человек, еще сохранивший крупицы рассудка, не понимает, зачем я здесь — я непохожа на постоялицу дома смерти, и посетители тут бывают раз в никогда.
Как Цербер может быть здесь? Он же такой большой и сильный. Я помню, как ему ничего не стоило обездвижить меня. Меня начинает трясти от воспоминаний. Мое тело помнит, каково это, когда тебя вжимают в скользкую, мокрую стену или край умывальника, а потом начинают грубо раздирать твердой, огромной штуковиной. Быть женщиной — ужасно, потому что ты принимаешь в себя все, что сильный, похотливый самец хочет втиснуть внутрь твоего тела.
Наконец, я нахожу нужную дверь. В этом месте мой тщательно убаюканный страх не просто поднимает голову, а становится почти животным. Мне стоит огромных усилий просто удержать себя на месте и не сбежать.
Как же я буду? Я же останусь наедине с этим монстром. И некому будем меня защитить. А вдруг с ним не все так плохо? Вдруг он встанет и схватит меня как в тех самых кошмарах?
Я зажимаю горящие виски пальцами и стараюсь убедить себя в том, что парализующий страх живет только у меня в голове.
Ну же, Агния, давай. Иначе ты так и будешь трястись всю жизнь и чувствовать его в себе каждую ночь.
Я толкаю незапертую дверь и вхожу в крошечное, меньше тюремной камеры, помещение. Мне в нос сразу ударяет густой запах человеческой мочи. Мой мозг отказывается воспринимать то, что видят глаза. Окружающее пространство мелькает словно кадры калейдоскопа, и я выхватываю новую реальность кусками.
У стены узкая койка с панцирной сеткой. На ней простыня со штампом и тощая подушка. Все серое и застиранное, а сверху небрежно брошено тонкое синее одеяло.
Рядом с койкой примостилась маленькая фанерная тумбочка и такой же стул, которому давно место на помойке.
В центре тускло освещенная дневным светом стоит инвалидная коляска, а в ней — человек с сильно ссутуленными плечами. Из-за этой спины колесом он кажется совсем щуплым. Это не может быть Цербер. Я совсем не узнаю его в этом тощем, как палка, человеке с нелепо торчащими коленками — они вздёрнуты, потому что коляска слишком низкая для его роста.
Я медленно обхожу его и встаю напротив. Эти руки делали мне больно. Они творили со мной все. А теперь ссохлись так, что напоминают кости, покрытые желтоватой пергаментной кожей. Пальцы, которые он вталкивал в меня снова и снова, скрючены и поджаты так сильно, что ногти крепко впиваются в ладони.
Как это возможно? Как здоровое, обшитое мышцами тело могло превратиться в это, потеряв больше половины веса?
Я всматриваюсь в его лицо. У моего бывшего мучителя красивые, правильные черты. Были когда-то. Теперь они стерты мученической, больной гримасой. Рот открыт, передние зубы выпирают, а мощная нижняя челюсть словно задвинулась и вросла в шею. Из уголка рта тянутся ниточки слюны — она стекает на небрежно повязанный слюнявчик, который весь в пятнах.
И на этом жутком, застывшем в искаженной гримасе лице живые и полные боли глаза. Не такие яркие, как после приема «снежка», но в них есть осмысленность. Он узнал меня. Пожирает взглядом. И все. Больше ничего не может сделать.