Как? Господи, как они не видят, каков Олег Цербер на самом деле? Дядя Ильдар с легкостью отдал меня ему, а мама и вовсе восторгается этим монстром. Да и Рафа готов лизать подметки ботинок своего любимого хозяина.
— Я поговорю с ним, мам. Попрошу, — соглашаюсь я, чувствуя, что в груди жжет от обиды, которую нельзя вылить. — Я пойду. Уже поздно, буду ложиться.
— Доброй ночи, мой ангел. Целую тебя, — слышу я и сбрасываю вызов.
Меня всегда учили, что семья — это самое важное, что есть у человека. Что, когда дело касается близких, нельзя быть эгоисткой. И я ею не буду.
Я пересиливаю себя и иду прихорашиваться, чтобы он был мною доволен. Чтобы растерзал меня с удовольствием, а потом согласился помочь.
Надеваю красное шелковое платье с открытыми плечами и декольте. Под этой невесомой холодящей тряпкой чувствую себя голой и беззащитной. Я небрежно расчесываю волосы, выдирая волоски, а потом подкрашиваю ресницы водостойкой тушью. Рука тянется к блеску для губ, но властный стук в дверь заставляет меня вздрогнуть всем телом.
Поднимаюсь на онемевшие, дрожащие ноги и иду к двери. Распахиваю ее и тут же натыкаюсь на тягучий взгляд Цербера, который накрывает меня тяжестью гранитной плиты.
— Здравствуй, Олег, — блею я, с трудом ворочая пересохшим языком.
— Привет, Агния, — отвечает хрипло. — Ждала меня, да, принцесса?
Он входит в комнату и захлопывает за собой дверь. Рефлекторно пячусь к кровати, вновь ощутив ужас зверька, попавшего в ловушку.
Молча киваю. Мой вид ясно дал ему понять, что я ждала. Ждала, когда он снова проведет мои тело и душу через настоящий ад. Я думала, что просто позволю Церберу вновь воспользоваться собой, а на деле сама провоцирую это чудовище.
Он скидывает с плеч пиджак и застывает напротив меня, скрестив руки на груди. На светлой рубашке огромное кровавое пятно. Оно подсохло и потемнело, но успело растечься по всей правой стороне груди. Я залипаю на это пятно, чувствуя странную смесь эмоций — страх, любопытство и радость. Нет, скорее, злорадство. Ему сейчас больно и плохо. Я вижу это по опустившимся уголкам жестко очерченного рта. По скорбной складочке, которая залегла между темных бровей. По рассеянным, лишенным привычной напористости движениям. Внутри себя я танцую победный танец, но мне нужно сострадать этому нелюдю. И я изо всех сил сдерживаю улыбку, которая пульсирует на губах.
Он стаскивает с себя рубашку, застёгнутую на пару пуговиц, и швыряет ее к моим ногам. Правая часть груди, от ключицы и до подмышки, заклеена медицинской повязкой, на белоснежной поверхности которой проступает уже свежая кровь.
Цербер медленно проходит мимо меня, словно пес-людоед, который заигрывает с жертвой, и обрушивается на кровать. Закрывает глаза и устало проводит по лицу рукой.
— Что случилось, Олег? — спрашиваю я, и все никак не могу набраться сил, чтобы приблизиться к нему.
— Много чего, — отзывается меланхолично, а потом резко распахивает глаза и приказывает: — Иди сюда, Агния.
Я неуклюжая набивная кукла на ватных ножках. Опасливо подхожу к зверю. Он тут же хватает меня за руку и тянет вниз. Плюхаюсь на край кровати и застываю, поджав под себя ноги.
Он сгребает меня в охапку и подтаскивает к себе. От Цербера исходит тяжелый запах крови и адреналина. Сейчас даже одеколон не маскирует его интенсивный мужской запах. Сдерживаюсь, медленно считая до ста.
Он укладывает взъерошенную голову без привычной зализанной укладки мне на колени и зарывается носом в подол платья. Я чувствую, как он горит, обжигая мои ноги кипятком.
— Ты ранен. Что случилось? — спрашиваю я, с трудом заставив себя положить ладонь ему на голову. Жесткие волосы колются, и почему-то я вспоминаю многоножек, которые иногда заползали к нам в дом.
— Это фигня, царапина, — отмахивается Цербер, до боли сжав мое колено. — У меня отцу плохо стало.
— Что-то серьезное? — спрашиваю я, радуясь, что, кажется, нащупала то единственное, что еще осталось в нем от нормального человека.
— Неизвестно. Врачи работают, обследуют. Но анализы плохие.
У меня и этого жуткого человека есть нечто общее. Привязанность к семье. Я глажу его по волосам. Так всегда делала мама, когда я была чем-то расстроена.
— Я думаю, все наладится, — лепечу немыми губами. Мне так сложно быть к нему доброй и сострадательной.
И мне не жаль отца Цербера. Не жаль никого из его семейки. Я никогда не думала, что буду ненавидеть кого-то так сильно, что ненависть эта затронет всех, кто ему дорог.
— Я не знаю, Агния, — поворачивается на спину и смотрит на меня пристально, словно пытается залезть в голову. — Что это ты сегодня такая овечка?