— Как он? — спрашиваю я, стараясь казаться обеспокоенной.
Рафа молча берет меня за руку, и мне стоит огромных усилий не выдернуть ее из сомкнувшихся капканом пальцев — так мне противно, когда они меня касаются. Белки его глаз настолько красные из-за полопавшихся капилляров, что кажется, что мой надсмотрщик не спал уже неделю. Его пальцы все такие же твердые и уверенные, а вот под глазом дергается жилка — нервный тик суровый начальник охраны скрыть не в состоянии.
— Олега Владимировича избили какие-то подонки рядом с клубом. Его жизнь вне опасности, но он сильно пострадал. Пойдемте, Агния, — еще крепче сжимает мою руку и тянет за собой.
— Куда? — не понимаю я.
— Олег Владимирович очень хочет вас видеть, — бросает, утягивая меня вглубь коридора.
— Он уже пришел в себя? — спрашиваю я, приходя в ужас.
— Да, ему уже прооперировали руку, и Олег Владимирович отошел от наркоза. Вы нужны ему Агния.
Во мне борются два чувства. С одной стороны, я хочу увидеть, что с ним стало, а с другой, мне страшно, что я не смогу притвориться, что сострадаю ему. А должна.
— Все не так плохо, да? — прощупываю я его невинными вопросами.
— Олег Владимирович здоровый и сильный и быстро восстановится, — уверяет меня Рафа и накидывает на мои плечи пахнущий хлоркой халат.
Он открывает дверь нужной палаты, и я вхожу, не чувствуя пола под ногами.
Прижимаюсь спиной к стене, чтобы не упасть. Я надеялась, что он спит, но Цербер смотрит на меня одним глазом и кривит в жуткой усмешке разбитые губы. Одна сторона его лица заплыла огромной гематомой, которая полностью закрыла второй глаз и перекосила рот.
Его правая рука лежит поверх одеяла, замотанная бинтами, на которых проступили кровавые пятна. В другую руку воткнута капельница, а грудь вся в кровоподтеках. Цербер смотрит на меня и молчит. Смотрит так, словно это я виновата в случившемся. Как если бы он нащупал связь между тем, что сделал со мной в клубе и внезапным возмездием.
— Что, Агния, довольна? Хорошо тебе? Потекла от удовольствия? — хрипло выплевывает он издевательские вопросы-упреки.
— Нет, нет, — лепечу я, стараясь скрыть свои истинные чувства. — Как ты можешь так говорить, Олег?
— Подойди, — приказывает он.
Меня и больничную койку разделяют шагов двадцать, не больше. Но ноги не несут. Мне подташнивает от удушливого запаха больницы и его злобы, которая вдруг обрушилась на меня.
— Чего встала, Агния? Подошла быстро, — повышает он голос и тут же закашливается.
Я повинуюсь. Могу убежать — он же за мной не кинется, но повинуюсь рефлексу.
— Тебе что-нибудь нужно, Олег? — спрашиваю я, стараясь держаться чуть поодаль, чтобы он не дотянулся до меня нетронутой рукой.
— Наклонись, — бросает он своим излюбленным барским тоном.
Я склоняюсь над ним, придерживая руками распущенные волосы. Цербер резко хватает меня за шею и притягивает к себе так близко, что я касаюсь губами его уха. Давит так сильно, что в глазах темнеет.
— Что ты делаешь, Олег? — хриплю я, пытаясь вырваться.
— Не строй иллюзий, Ася, — шипит он. — Ничто нас с тобой не разлучит. Если понадобится, я из мертвых восстану, чтобы опять быть с тобой. Никуда ты от меня не денешься и не избавишься, поняла?
— Да, — шепчу я, задыхаясь.
Он резко отпускает меня, и я вцепляюсь в спинку кровати, хватая открытым ртом воздух.
— Ты спросила, нужно ли мне чего, — продолжает он мучить меня. — Я тебя хочу. Ляг рядом и обними меня.
— Олег, ты же после операции. Я не хочу тебе навредить, — увиливаю я от ужаса, который он предлагает.
— Не навредишь больше, чем есть. Давай, полечи своего мужчину.
Он совсем спятил. Совсем. Даже полуживой пытается сделать мне больно.
Я повинуюсь. Повиновение уже вошло у меня в привычку. Я снимаю кроссовки и аккуратно ложусь рядом, стараясь не потревожить его покалеченную руку.
— Поцелуй меня и погладь по голове, — проговаривает глухим голосом.
Я касаюсь губами его раскуроченной щеки и ладонью провожу по волосам. Любое чудовище хочет, чтобы его полюбили. Цербер тоже хочет.
Я никогда не смогу этого сделать. Но я притворюсь, что покорилась и начала испытывать чувства подобно жертвам Стокгольмского синдрома. Я стану его слабым местом и однажды разрушу Цербера изнутри.
2 месяца спустя.
Я смотрю в светлеющий потолок и стараюсь дышать так медленно, как только могу — так я минимально чувствую его тяжелую руку, давящую на грудь. Этот человек — настоящий зверь. Как только его выписали из больницы, Цербер сразу же вернулся к старым привычкам, не особо обращая внимания на сломанные ребра и сотрясение мозга.