— Спасибо тебе, Олег, — выталкивая я из себя благодарность и возвращаю ему телефон.
— За интересную переписку? — вновь поддевает он меня. — Агния, я единственный человек в твоей жизни, который ведет себя с тобой максимально честно. Видишь ли, принцесса, настоящая жизнь далека от розовых облаков. Она грязная как настоящий секс. Рафинированный трах, как в твоих влажных мечтах, не приносит удовольствия. Кайфуешь только от грубого и максимально откровенного секса, замаранного телесными жидкостями.
— Спасибо, что отпускаешь к маме, — поясняю я, морщась от его мерзкой тирады.
— Помоги мне одеться и поцелуй на прощанье, — приказывает Цербер, помрачнев.
Я быстро соскальзываю с влажных простыней и начинаю суетиться вокруг Цербера. Так как пальцы его правой руки все еще плохо работают, я помогаю ему одеваться и раздеваться. В этом для Олега Цербера особый кайф, а для меня — новая пытка.
Я подаю Церберу рубашку, и он продевает в рукав здоровую руку, а больную одеваю я. Расправляю выглаженную тонкую ткань на плечах и застегиваю ряд мелких пуговок. Он протягивает мне руки, и я защелкиваю запонки, продев их в петли на манжетах.
Его покалеченная рука все еще затянута тейпами телесного цвета. Та самая рука, которая столько раз меня насиловала. Хоть он и продолжает делать это левой рукой, все же я получаю удовольствие, когда вижу только лишь четыре пальца — мизинец пришлось ампутировать, так он был поврежден.
Я беру брюки и подаю ему. Цербер продевает мускулистые ноги в брючины, и я тяну пояс вверх. Торопливо застегиваю ширинку и затягиваю ремень. Руки трясутся так сильно, что я не сразу попадаю кусочком металла в крохотную дырочку. Часто такие одевания заканчиваются очередным изнасилованием.
— Мы бы с тобой продолжили, Агния. Ох, как бы продолжили, но надо ехать.
— Что-то случилось? — спрашиваю я, стараясь казаться спокойной.
— Случится. Я скоро переломаю все кости тем, кто посмел со мной связаться. Заодно и узнаю, чей это был заказ.
— Так это была не случайность? — продолжаю я осторожно выспрашивать жизненно важную для меня информацию.
— Агния, глупая ты моя овечка, такая наивная. Не бывает таких случайностей, — произносит он тоном, которым обычно говорят с умственно неполноценными, и притягивает меня к себе. — Иди сюда, поцелуй меня.
Он грубо хватает меня за волосы на затылке, болезненно дергает назад и впивается в мои искусанные губы. Давит на зубы, заставляя их разжать, и засовывает язык так глубоко, что мне приходится прогнуться в пояснице, чтобы не подавиться.
Я парю над землей, и уже неважно, что он делает. Есть кто-то, кто пытается свалить Цербера, и этот неизвестный сильный, раз не побоялся сделать с ним такое. Вот только почему этот доброжелатель его не убил?
— Продолжим вечером, Агния, — издевательски обещает он и почти отталкивает меня от себя.
Так всегда. Цербер уничтожает мое личное пространство, выворачивает мое интимное наизнанку и делает его собственным достоянием. А потом, поняв, что такая близость и для него опасна, резко отталкивает. Ненадолго. Просто чтобы через пару часов присвоить меня себя еще более агрессивно.
Я машинально киваю и, про себя считая до ста, жду, пока он соберется и оставит меня одну.
Цербер тщательно зачесывает волосы назад, обливается парфюмом с ароматом «табак-ваниль» и прокатывается по мне пристальным, похотливым взглядом.
— До вечера, — рявкает он и выходит, захлопнув за собой дверь.
Еще какое-то время я стою, словно приклеенная к полу, и только когда на лестнице стихают его тяжелый шаги, бросаюсь в ванную. Место, где он впервые осквернил мое тело, часто становится для меня убежищем.
Я долго чищу зубы и полощу рот, а потом включаю максимально горячую воду и забиваюсь в угол душевой кабины. Подтягиваю колени к подбородку, утыкаюсь в них носом и, наконец, позволяю себе разреветься.
На этот раз это слезы облегчения. Скоро я увижу маму и брата и поеду домой. А там, возможно, вновь вмешается безымянный доброжелатель и спасет меня от чудовища.
Я сижу под водой, пока подушечки на пальцах не становятся рыхлыми и морщинистыми, а тело не начинает ломить от жара. Тогда я выбираюсь из-под полосующих кожу струй и закутываюсь в пушистый халат.
Я привожу себя в порядок. Пока замазываю чернеющие синяки под глазами и румяню бледные щеки, репетирую улыбку — счастливую и беззаботную, такую неправдоподобную.