Я слышу звон ременной пряжки, и чувствую его руку, скользнувшую по моему бедру.
— Олег, пожалуйста, я хочу тебя видеть. Хочу видеть твои глаза, — сбивчиво тараторю я, молясь, чтобы моя хитрость сработала.
Он рывком разворачивает меня, и мы оказываемся лицом к лицу. Цербер тяжело дышит и так сильно потеет, что ко лбу прилипли мокрые волосы. Но самое страшное — это его глаза. Безумные, абсолютно черные из-за расширенных зрачков. Он опять под кайфом. «Снежок» делает Цербера еще более непредсказуемым и опасным как дикий зверь.
— Что задумала, Агния? — хрипло спрашивает он, вжавшись в меня пахом.
Молчу и просто смотрю. Пересиливаю себя и улыбаюсь ему. Касаюсь губами влажной шеи с синюшными венами и, преодолевая омерзение, пытаюсь изобразить страсть. Он должен поверить. Цербер же так уверен, что я жажду, чтобы он меня насиловал и теку от каждого его прикосновения.
Неуклюжими пальцами, пульсирующими от прилившей крови, расстёгиваю пуговицу и молнию на его брюках, и Цербер мне это позволяет. Преодолевая дрожь, вытаскиваю из боксёров то, что ненавижу и готова оторвать или отгрызть.
— Тсс, я знаю, как сделать тебе хорошо, — шепчу я в его приоткрытые губы.
Обхватываю твердеющий член колечком из пальцев и плавно протаскиваю его вверх, от основания к головке. Мне мерзко трогать его там. И все же, это лучше того, что он делает со мной обычно. Кожа собирается под пальцами гармошкой, а потом натягивается с тихим, омерзительным хлюпаньем. Издав громкий стон, Цербер хватает меня за шею и упирается своим лбом в мой лоб.
Я должна выжить. Должна позаботиться о семье. Для этого мне нужно стать для него особенной. Изысканным лакомством. Цербер любит связывать женщин и брать их сзади, чтобы не смотреть в глаза. Чтобы все контролировать. Сегодня я сделаю все, чтобы было по-другому.
— Агния, эти фокусы действуют только на малолеток, — вновь ошпаривает меня своим хрипловатым, царапающим голосом.
— Олег, посмотри на меня, — прошу я. — Сейчас я сделаю тебе очень хорошо. Доверься мне. Ты меня многому научил.
И он смотрит. Буравит взглядом из-под насупленных бровей. Не останавливает меня. Не управляет моими движениями. Этой сволочи нравится новая игра.
Я ненавижу, когда его член твердеет и втыкается в меня, но сейчас радуюсь растущему возбуждению. На сегодняшний вечер мне удалось его переиграть. Цербер отдался мне. Он стал слабее. Однажды я проникну ему под кожу и сделаю этому монстру очень больно. Очень.
— Видишь, как оно может быть? — шепчу я у его виска, по которому струится пот. — На самом деле ты хочешь, чтобы я тебя полюбила.
Здоровой рукой он хватает меня за волосы на затылке и до боли стискивает их в пальцах. Резким рывком дергает назад. Я стискиваю зубы покрепче и ласкаю его еще более напористо — соразмерно боли, которую Цербер мне сейчас причиняет.
— Я уже сказал, что не нужна мне твоя херова любовь, — рычит он, впившись в меня безумным взглядом.
— Я помню тот раз в клубе, — разыгрываю я свой главный козырь. — Помню каждое твое слово. Помню то признание. Может быть, я хочу, чтобы ты сказал мне это вновь.
— Сучка, — выдыхает он, и по пульсации и дрожанию его члена в ладони я понимаю, что почти добилась своего. — Чего ты хочешь на сей раз? Явно что-то свое выкручиваешь.
Я замедляю движения, сознательно не позволяя ему кончить быстро.
— Олег, умоляю, не позорь меня перед мамой.
— Не хочешь, чтобы мамочка узнала, что ее дочка — обычная шлюха, да, Агния? — ухмыляется он, наконец оставив в покое мои волосы.
— Скажи, что мне сделать за это?
— Убеди меня, что действительно любишь, Агния, раз уж начала. Поверю в это хоть на минуту и устрою спектакль для маман.
Я смотрю ему прямо в глаза. О господи, как это тяжело. Сейчас Цербер поймает в моем взгляде ненависть, и все…
Нет-нет, нельзя позволить ему заметить. Цербер под кайфом и возбужден. Это и есть та самая минута, когда он поверит в любую нелепую сказку.
Позволяю ему разрядиться. Руку заливает омерзительно теплой жидкостью, и я шепчу:
— Я люблю тебя, Олег. Никто тебя так еще не любил. И никто не полюбит.
Не выпуская обмякшего члена из пальцев, впиваюсь в его губы.
Цербер прижимает меня к себе, запускает пальцы в волосы и смягчает этот поцелуй. В нем даже мелькнула нежность. Она еще омерзительнее его жестокости. Меня мутит, а голова плывет, как и пол под ногами.
— Приведи себя в порядок, — приказывает он, оторвавшись от моего рта. — Сейчас устроим спектакль для мамки. Она до потолка от радости подпрыгнет.
Оправляю подол, который он успел задрать, и приглаживаю растрепанные волосы. Я нравлюсь ему растерзанной — с размазанным макияжем и растрепанными волосами, с его следами на теле. На мне плотные колготки, потому что все ноги в синяках, царапинах и засосах.