— Однажды ты узнаешь, что такое быть слабым, — выплевывает она злое, ядовитое.
Тщетно. Ей хочется надеяться, что меня покарает некая неведомая сила. Но не будет такого. Никогда.
— Нет, Агния. Я всегда буду сильным и всегда буду твоим хозяином.
В кармане разрывается вибрацией смартфон. Кого там, блядь, приспичило позвонить? Сейчас отключу телефон и продолжу ее воспитывать. А то разговорилась, чертова принцесса.
«Мама» — горит на дисплее, и меня начинает мутить как после передоза.
— Да, мам, — тут же принимаю звонок.
— Олег, отец в реанимации, — проговаривает мама, тихо всхлипывая.
— В какой больнице? — ору я, не видя, ничего кроме ее глаз.
Они почти черные. Ненавидящие. Ликующие.
— «Склиф», — кратко отвечает мать и добавляет тихо и умоляюще: — Приезжай быстрее. Все очень плохо.
Я роняю телефон — он разбивается о кафель. Вскакиваю на ноги и срываюсь с места. Врезаюсь в косяки, натыкаюсь на мебель. Не сказал ей ничего, хотя помню, что губы Агнии шевелились — что-то спрашивала. Или проклинала, сучка.
Выбегаю из дома и натыкаюсь на Рафу, который курит, пялясь на окно ее спальни. Вьется здесь постоянно. Словно ее пасёт. От меня, что ли, готовится спасать? Никто ее у меня не заберет. Никто.
— Пригляди за Агнией. Иди к ней прямо сейчас. Паси везде. Даже в туалет без надзора не отпускай, — чеканю я и заскакиваю в тачку.
— Так точно, — отзывается Рафа и рукой блокирует дверь, не позволяя ее закрыть. — Что-то случилось, Олег Владимирович?
— Да, — отвечаю отрывисто, злясь, что он меня тормозит. — Бате опять плохо. Еду в «Склиф».
— Давайте я вас отвезу, — предлагает шеф моей охраны, пытаясь на глазок определить, насколько я обдолбан и невменяем.
— Я сказал, к ней вали, — ору я. — Если с Агнией что случится, я тебе башку оторву. Вдуплил?
— Я все сделаю, — рапортует он и убирает руку, позволив мне захлопнуть дверь.
Это уже пятый приступ за месяц. Я готов крушить стены мед. центров и трясти докторишек за грудки. Мама плачет, батя сохнет на глазах, а эта кодла в белых халатах ни хера не делает.
— Олег, да что это такое творится? — причитает мама, обняв меня крепко, словно только так может устоять. — Они говорят, что у твоего отца рак. Онкология. Как такое может быть?
— Разберемся, мам. — успокаиваю я ее. — К нему пускают?
— Да, — всхлипывает она в ответ. — Ты иди к нему, Олеженька. Он тебя очень ждет.
Смотрю на свою моложавую маму, стильную и всегда ухоженную, и понимаю, что за последний месяц она постарела лет на пятнадцать. Передо мной не элегантная дама, который не дашь больше пятидесяти, а трясущаяся старушонка с помутневшими глазами. Хрень какая-то творится. Все же шло по накатанной. Почему вдруг полетело к херам?
Меня облачают в белый халат, и я вхожу в прохладное помещение, где пикает аппаратура. Противный, сводящий с ума звук. Хуже только ее неестественный смех.
Свет здесь как в мертвецкой, и осунувшееся лицо отца кажется восковым. Морщинистый манекен, слабо похожий на живого человека.
Подхожу к большой кровати. Она слишком велика для его съежившегося тела. Как мог крепкий и еще не старый мужик за столь короткое время превратиться в живую мумию? Он же еще недавно дрова колол, а в прошлом году в армрестлинге меня на лопатки укладывал. И почему я этого не замечал? Был так обдолбан ею и «коксом»?
— Бать, ты как? — спрашиваю тихо, пригладив растрепанные после бурного вечера волосы.
— Херово, Олег. Саркома легкого, метастаз много. Разве что в мозг не проросли еще, а так везде, собаки, проникли, — проговаривает он спокойно и твердо.
Батя всегда умел удар держать — закалили шальные девяностые. Из таких мужиков получаются самые крепкие гвозди. Вот и сейчас, когда я готов на себе волосы рвать, он хладнокровен.
— Какая еще саркома? — не врубаюсь в происходящее. Пытаюсь бороться с болезненной действительностью. — Ты даже не курил никогда.
— Можно быть праведником, и все равно заболеть этой гадостью, — голос его лишился стальных ноток и теперь поскрипывает. — А мы с тобой далеко не святые, Олег. Можно, конечно, любые делишки городить, но расплата прилетит. Мне вот прилетела.
Херня это! Просто клетка мутировала, и все. Нет никакой кармы. С нашим баблом все лечится. Да, тяжело будет, но выплывем. Как всегда.
— Ты, бать, рук не опускай, — почти умоляю я его. — Я сейчас всех вздрючу. Есть же Израиль и Германия. Бабла отсыплем, и они все сделают. Еще лет двадцать проживешь.
— Не помогут уже ни фашисты, ни евреи. Даже китайцы со своими змеиными снадобьями в пролете. Только паллиатив. Полгода дают. В лучшем случае.