— Сейчас надо будет немного потерпеть, Ася, — участливо просит он.
Потерпеть, говоришь? Что мне твой антисептик после всей той жути, в которой я живу?
Он поливает содержимым пузырька мои сбитые в кровь костяшки. Я вздрагиваю и закусываю до крови внутреннюю поверхность щеки.
— Он здесь? — спрашиваю я то, что поважнее разбитых рук и жжения.
— Судя по трекеру, Олег Владимирович в клубе, — отчитывается Рафа и берет меня под локоть. — Пойдем.
Как ребенка усаживает меня на стул, а сам приседает на корточки напротив. Поглядывает украдкой. Сострадательно. Давай. Вот так. Ближе. Еще чуть-чуть.
Руки у него трясутся так же сильно, как и мои. Но Рафа не дрался. Это все от возбуждения.
Разрывает зубами упаковочки с пластырями и наклеивает их на мои раны. Разглаживает каждую полосочку пальцами, заставляя меня морщиться от боли.
— Иди спать, Ася. И не переживай о драке. Я…Олег Владимирович такие дела на раз решает.
— Спасибо, — киваю я.
Он поднимает на меня глаза. Смотрит долго, словно хочет поиметь хотя бы взглядом.
Аккуратно обхватывает мои руки своими пальцами и подносит их к губам. Целует через повязки. Я застываю, перестав дышать. К горлу плотным комком подступает тошнота. Меня трясет. Это аллергия на чужие прикосновения. Мужские прикосновения. Господи, дай сил стерпеть и не оттолкнуть его.
Иллюзия нормальной жизни — это худшая китайская пытка. Каждая минута, которую он не дает о себе знать — словно капля воды, которая падает на лоб и сводит с ума. Я не видела Цербера пять дней. Пять дней, наполненных забытым счастьем и запредельным беспокойством.
Я посещала пары, и там надо мной не издевалась Алекс, которая, вероятно, была очень занята восстановлением своей разбитой морды. Все свободное от учебы время я проводила дома с семьей. И он не трогал меня. Не показывался, не звонил, ничего не передавал мне через Рафу.
С каждой минутой мне все страшнее. Цербер точно что-то задумал. Я даже догадаться не могу, какой безумный план созрел в его наркоманском мозгу, и потому в районе солнечного сплетения все время зияет огромная дыра.
— Ты видел сегодня Олега? — спрашиваю я, забравшись на заднее сиденье уже привычного черного «Джипа». Даже к тюремным камерам адаптируются.
— Нет, — мотает он головой. — Олег Владимирович сказал, что ему нужно побыть одному. Ему сейчас очень сложно.
— Почему? — я вся превращаюсь в слух — узнавать о неприятностях Цербера — это ни с чем не сравнимое удовольствие.
Я до сих пор вспоминаю тот момент в больнице, когда увидела эту сволочь побитой похуже Алекс.
Рафа протягивает мне шоколадный батончик и бутылочку воды со смайликом на этикетке.
— Ты ничего не ела сегодня, Агния. — Я хватаю шоколадку и надрываю упаковку. — Отец Олега Владимировича очень болен, онкология.
Я откусываю кусочек батончика. Еще никогда шоколад не казался мне таким вкусным. Отличные новости. Пусть Цербер мучится. Пусть страдает. Пусть это происходит хотя бы морально. Может, тогда он хоть что-то поймет и прекратит причинять мне боль.
— Спасибо, — киваю я, стараясь прогнать с лица довольную улыбочку, ведь кукла должна быть грустной, если хозяину плохо. — Это же лечится, да?
— Нет, Ася. Четвертая стадия с метастазами в мозге, — его физиономия становится угрюмой. Вспомнил о жене. Опускаю глаза, стараясь казаться сострадательной. — Только паллиатив.
Я смотрю на подтаявший шоколад, который размазывается по пальцам, и пытаюсь прикинуть, насколько это больно потерять маму или папу.
Отец просто ушел от нас с мамой и Никитой к другой женщине, и я возненавидела его. Было больно, но это не сравнить со смертью близкого человека. Я в красках представлю, как мне говорят, что мама умерла, и сердце сжимается от нестерпимой боли. Вот и Церберу будет так же. Или хуже. Он же так любит своих родителей. Впрочем, я не верю, что он на это способен. Разве что себя обожает.
— Понятно, — слизываю шоколад с пальцев. — Можешь отвезти меня домой?
— Конечно, — отзывается Рафа и сворачивает с главной дороги. — Как ты себя чувствуешь? — в зеркале заднего вида его сострадательный взгляд, который я жадно ловлю. — Бледная последние дни.
Достаю из сумки пудреницу и смотрю на себя. Даже персиковые румяна больше не придают лицу молодой и здоровый вид. Постоянная больная нервозность делает меня похожей на живой труп. Вымученно улыбаюсь и захлопываю зеркальце.
— Все хорошо. Наверное, просто гемоглобин упал, — вдохновенно вру я.
Не скажу же я ему, что так реагирую на противозачаточные. Мутит постоянно и слабость жуткая.