Я рвусь туда, стирая шины и насилуя коробку передач. И, вместе с тем, боюсь войти в родительский дом. Точнее, боюсь увидеть, что опоздал.
Еще сегодня утром мне казалось, что меня ничем не напугать. А теперь кровь в жилах стынет, когда думаю, что родителей может не стать в любой момент, или, что с ребенком, который сейчас всего лишь эмбрион внутри ее тела, что-то случится.
— Блядство, — ору я, едва вписавшись в поворот и чуть не вмазавшись в отбойник.
Еще немного осталось — уже садовое товарищество показалось.
Подъезжаю к нужному участку, и вижу, что ворота нараспашку. Тут охрана как в банке — элитное место, но мать их всегда закрывает, да и гостей у родителей почти не бывает. Может, бате плохо стало, и скорая приезжала? При нем постоянная сиделка с медицинским образованием, да и мать позвонила бы, если что. Слишком много странностей. Не к добру.
Дом почти полностью погружен в темноту. Горят только окна родительской спальни на втором этаже и кухни на первом. Мама всегда гасит свет на первом этаже перед тем, как пойти спать. Она в этом педантична. Если не спит, что же трубку не взяла?
В загоревшихся висках колоколом бьется собственный пульс. Глаза не видят из-за плотной дождевой завесы. Ноги тяжелые как гири, а тело словно не мое — настолько непослушное. Я бегу к дому, а ветер все приносит мне ее мольбы не трогать. Это наркота виновата. Я много нюхаю в последнее время. Просто галлюцинации.
— Мам, — ору я, врываясь в дом.
В нос бьет тяжелый запах газа. Он удушливый, и голова сразу начинает плыть, словно меня только что спустили с карусели. Вбегаю в кухню и распахиваю окно. Делаю глоток мокрого, плотного воздуха, который на мгновение проясняет рассудок.
— Мам! Пап! — зову до боли в наполняющихся бытовым газом легких.
Кухня, как всегда, убрана и абсолютно пуста. И только на большом обеденном столе лежит газовый респиратор с большими круглыми фильтрами. Эта сука все предусмотрела. Уже теряя сознание, хватаю его и надеваю на лицо.
Спотыкаясь и падая, карабкаюсь по лестнице на второй этаж. Мокрые руки скользят по полированным перилам, а ступени кажутся бессчётными. Я падаю и опять встаю, но продолжаю двигаться вперед. В респираторе сложно дышать, глаза слезятся от газа.
Заваливаюсь в родительскую спальню и падаю на колени. Они лежат в постели совершенно невредимые и переодетые в пижамы. Мимолетная радость сменяется ужасом, когда я понимаю, что родители не двигаются.
Вскакиваю на ноги и бросаюсь к окну. Распахиваю его, впуская в газовую камеру живительный воздух, который остужает мое пылающее лицо.
— Мам, — зову я, сняв респиратор. — Просыпайся, надо на улицу. Утечка газа.
Она не отзывается. Я смотрю на грудь, покрытую белой сорочкой, пытаясь поймать хотя бы слабое движение. Ничего. Господи, неужели она не дышит?
Склоняюсь над мамой и прикладываю ухо к груди. Ничего не слышу — собственный пульс перекрывает даже раскаты грома.
— Мамуль, все будет хорошо, — обещаю я, промаргиваясь от слез.
Я же здесь. Я все исправлю. Вновь надеваю респиратор, потому что начинаю отключаться, и поднимаю тяжелое, как мешок с сырым песком, тело матери на руки.
Выношу ее в коридор и, бережно прижимая маму к себе, аккуратно, по ступеньке, преодолеваю лестницу. Подошвы скользят по покрытым лаком ступенькам, а ее миниатюрное тело кажется неподъемным.
Выношу маму из дома и укладываю на мокрый газон, за который она всегда так пеклась. Срываю с себя респиратор, в котором уже невозможно дышать.
Выдергиваю из кармана телефон и пытаюсь набрать сто двенадцать. Сенсоры не реагируют на касания мокрых, холодных пальцев, и мне удается набрать номер только раза с десятого.
— Что у вас случилось? — раздается безучастный голос оператора, который как благословение.
Сейчас приедут, и все будет хорошо. Бабла много — все сделают.
— Утечка газа, — выкрикиваю я. — Срочно нужна скорая.
— Пострадавшие есть?
— Двое, — кратко отвечаю я, диктую адрес и сбрасываю вызов.
Слезный ком перекрывает горло, и слезы смешиваются с дождем.
— Мамуль, ты потерпи, моя хорошая, — прошу я, поглаживая ее по восковой щеке.
Стаскиваю с себя куртку и накрываю ее, чтобы не замерзла.
Тело словно сковано цементной коркой, но надо вернуться. Там батя. Его надо побыстрее вынести.
Бегу, скользя на каждом шагу. Главное — двигаться, а не думать.