Выхода нет.
Рафа. Он почти меня спас. Я бы не стала отсиживаться в машине. Я бы завела мотор и уехала, оставив всех их позади. Но его ребенок в животе не дал. Он удержал меня подле своего отвратительного папаши.
Я замазываю консилером синяки под глазами. Расчесываю чуть влажные волосы и собираю их в высокий хвост. Я делаю все это по инерции. Отныне я — просто живой инкубатор, к которому нельзя применять физическую жестокость. Когда я рожу, он заберет ребенка и вырастит свою точную копию, даже если в нем и будет что-то хорошее. А меня опять будет насиловать. Если мне удастся спровоцировать выкидыш, он сделает нового монстра.
Я медленно иду по коридору, а потом так же неспешно спускаюсь по лестнице — оттягиваю момент встречи с ним.
Цербер сидит за большим кухонным столом и пьет травяной чай. Ему запретили даже кофе после остановки сердца. Если бы я только знала, где достать его любимый веселый порошок, я бы подсыпала его в чертов чай. Или бы уговорила занюхать немного прям так. Уверена, что Цербер хочет дозу.
Иногда я чувствую себя настолько загнанной в угол, что почти готова пойти на нечто очень мерзкое. Я уже несколько раз порывалась спровоцировать его на секс. Хороший способ вызвать выкидыш и новый сердечный приступ.
Я слишком слабая для такого. Меня трясет, когда я представляю, что он вновь вонзит в мое тело свой отвратительный член.
— Доброе утро, принцесса. — Цербер вскакивает на ноги и бросается ко мне, мерзко улыбаясь.
Я сканирую взглядом его лицо, отчаянно ища новые признаки болезни. Каждый раз, когда мы вместе, я жду, что мой мучитель рухнет на пол и сдохнет. И мне жаль, что я не увидела, как он испускал дух в первый раз.
Цербер сильно похудел: даже как-то сдулся, перестав напоминать почти двухметровую мышечную гору. Его взгляд без постоянного допинга утратил шизоидную ненормальность, а радужки сменили цвет: из темно-синих превратились в пожухло-голубые, словно у дохлой рыбы. Скулы жестко очертились из-за ввалившихся щек, покрытых трехдневной щетиной.
— Привет, — бормочу я, создавая картонную иллюзию жизни.
— Как вы себя чувствуете?
Он кладет руку мне на живот, и я вздрагиваю. Тяжелая ладонь прожигает сквозь ткань худи.
— Хорошо, — киваю.
— Агния, я же уже сказал, что ничего плохого больше не будет, — он хочет казаться спокойным, но уже сейчас переходит на повышенные тона, и глаза загораются злостью. — Прекрати уже трястись и вздрагивать. Ты беременна и должна быть спокойна.
— Я спокойна, — сбивчиво бормочу я, чувствуя, как его пальцы впиваются в мое плечо.
— Смотри у меня, — цедит сквозь зубы и сажает меня на соседний стул. Чувствую себя куклой на чаепитии.
Цербер грузно плюхается на стул и принимается рыться во внутреннем кармане пиджака. Достает оттуда маленький пластиковый футляр и высыпает на ладонь несколько таблеток. Закидывает их в рот и запивает остатками чая.
— Ты в порядке? — спрашиваю я, видя, как его лоб покрывается каплями пота.
— Не надейся, Агния, — усмехается он. — Не сдохну больше. У меня же есть ты и он, — указывает на мой живот, скрытый под худи. — И перед УЗИ, мне нужно тебе кое-что сказать.
— Что? — я замираю, почувствовав тянущую боль внизу живота. Какую мерзость он еще придумал?
— Иди сюда, Ася, — хрипло проговаривает он, обхватывает мою талию руками и пересаживает на свои колени, обтянутые темными брюками.
Цербер прижимает меня к себе и целует в шею. Я начинаю трястись так сильно, что стучат зубы. Одной рукой он плотно обхватывает мои плечи, а другой шарит под кофтой. Поглаживая живот, проводит кончиком языка по ключице. А потом переключает свое похотливое внимание на мою грудь: больно сжимает ее и щиплет соски.
— Мамка, — шепчет у моего виска. — Тебе так идет быть беременной. Ты секси.
Я делаю глубокий вдох, но легкие наполняются только сладким смрадом табака и ванили. Зажимаю рот ладонью, стараясь унять тошноту.
— Олег, не сейчас, — умоляю я. — Нам же надо ехать.
— Вечером, крошка, — резко убирает от меня руку. — У меня для тебя кое-что есть.
Опускаю взгляд: он держит на раскрытой ладони маленькую бархатную коробочку.
— Что это? — спрашиваю я, хотя уже привыкла, что Цербер пытается показаться хорошим, заваливая меня подарками.
Дорогие вещи и гурманская еда уже давно не приносят мне радости.
— Открой, — просит он, зарывшись носом в мое плечо.
Отщелкиваю тугую крышку. На черной подложке деликатно сверкает кольцо с крупным бриллиантом коньячного цвета. Цербер молча снимает его с держателя и хватает меня за руку. Почти силой нанизывает украшение на мой безымянный палец.