— Мы женимся в следующем месяце, — как всегда ставит перед фактом. — Нужно сделать это быстро, пока живот не так виден.
Я не удивлена, и уж тем более не рада. Его сумасбродные выходки стали почти нормой жизни.
— Ты сказал, что на таких избалованных сучках, как я, не женятся, — холодно отвечаю, борясь с желанием немедленно снять с себя то, что свяжет нас еще крепче.
— Я шутил, принцесса, — сильно сжимает мою руку, чтобы я поняла, что отказ невозможен.
— Что, если я не хочу? — спрашиваю, внезапно почувствовав, что совсем не боюсь, что он убьет и меня, и то, что скоро зашевелится внутри.
— Чего не хочешь? — рявкает Цербер зло. На щеку летят мелкие капельки его слюны.
Он прижимает мои руки к телу и поверх, словно смирительной рубашкой, обхватывает своими.
Мне жарко и нечем дышать.
— Тебя. Ребенка. Свадьбы, — выдаю слова по одному, на каждом теряя внезапно появившуюся смелость.
— Решила, что я стал слабым и теперь тебе можно безнаказанно открывать рот и нести все, что в голову придет? — угрожающе шипит он, и у меня начинают неметь пальцы на ногах. — Думаешь, я не придумаю, как наказать тебя, Агния?
— Олег, ты делаешь мне больно, — мямлю я, чувствуя, как его руки сжимают меня все сильнее.
—Я делаю тебе больно? — издает хриплый смешок. — Это ты делаешь мне больно своей свинской неблагодарностью. Твои слова — плевок в морду. Под меня роют, это правда. Но можешь не надеяться, что избавишься от меня.
Он хватает меня за скулы и жестко вдавливает кончики пальцев в мякоть щек. Дышит тяжело, обжигая меня своим дыханием.
— Кто роет? — спрашиваю, замерев и стараясь не вдыхать вонь, которая идет от его желтоватых, прокуренных пальцев.
— Неважно, принцесса. Важно, что это касается не только меня и тебя, но и всех моих близких. Эта гнида убила моих родителей. И знаешь, что случилось с твоим любимым дядей Ильдаром, который так выгодно тебя мне продал? Сейчас будет шок-контент. Я узнал об этом буквально час назад.
— Что? — спрашиваю я, обмякнув в его руках, которые смиряют меня как скотину.
— Его нашли болтающимся под потолком. Типа самоубийство…Но кто знает?
«Дядя Ильдар мертв», — звенит в ушах.
Мне его не жаль— он продал меня этому монстру как вещь. Скорее, я оглушена внезапной и непонятной расплатой, которую понес некогда дорогой мне человек. Тряпка. Он так и не набрался храбрости хотя бы попытаться вымолить прощение и просто слабовольно покончил с собой. А я живу. И эта жизнь хуже смети.
— Правда? — пытаюсь убедиться, что не ослышалась.
— Я тебе никогда не вру, — добившись нужного эффекта, он чуть ослабляет удушающую хватку. — Если я вдруг перестану вас защищать, то пизд*ц и тебе, и твоей мамке блаженной, и братишке. Я вкладываю огромные деньги в вашу охрану, так что скажи мне «спасибо» за это.
Я молчу. Я любила семью. Защищала их до последнего. Делала это, позволяя ему терзать себя снова и снова. Но эта любовь умерла, когда я поняла, что моей родной маме плевать на меня — ей проще закрывать на все глаза и дальше жить сыто и обеспеченно.
И все же мне жаль Никиту. Он всего лишь ребенок и ни в чем не виноват.
— Спасибо тебе, Олег, — выдавливаю я механически. У меня больше нет сил притворяться.
— Агния, не забывай, что вы все живете, пока я благосклонен. И Рафа тоже. Он еще не получил от меня пулю в лоб только потому, что сторожит тебя и ребенка. А если ты решишь уйти, я его в цемент живьем закатаю за то, что прыгал на меня с пистолетом.
Я сглатываю слезный ком. Можно предположить, что Цербер врет, но его родители действительно погибли при странных обстоятельствах, а Рафа все чаще упоминает какого-то Князева. Я не хочу, чтобы на моих руках была вся эта кровь.
— Хорошо, — киваю я как кукла с поломанным шейным шарниром.
— Будь хорошей девочкой, заботься о моем ребенка, и все будет путем. Поняла?
— Поняла, — соглашаюсь я, готовая потерять сознание от его звериного запаха и парализующей близости.
— Пойдем, пора ехать. Хочу знать, как там сын.
Он отпускает меня, и я еле сдерживаюсь, чтобы не броситься прочь.
Цербер поднимается на ноги, хватает меня за руку и тянет за собой. В этой поездке в медцентр, меня успокаивает только дно: в машине будет Рафа. Во мне еще живет надежда, что если будет совсем плохо, то он за меня вновь вступится.
Рафа курит у машины. У его ног уже накопилось множество затоптанных окурков. В моей голове крутится один и тот же фильм. Я почти как наяву вижу, что Рафа выхватывает из кобуры пистолет — я знаю, что он там, под пиджаком — и всаживает Церберу пулю в лоб. Он же снайпер. Я вижу это в красках. В ушах звенит от выстрела. Я чувствую брызги соленой, горячей крови на своем лице.