- Ну, кому тут чаю с барбарисом захотелось? – упираю руки в бока.
Танюха даже не реагирует. Мама отрывается от нарезки салата.
- О, Дусенька, - обнимает меня, заглядывая при этом в глаза. – Ну как ты?
Приятно, конечно, но как надоели все эти сочувственные взгляды.
- Да, всё хорошо, мам, - целую родительницу в щеку. – Я же не умираю.
- Дуня! - тут же восклицает мама.
- Вот именно, - не реагирую на повышенный тон, обхожу её и продолжаю за неё резать салат.
- Вот ты систер, конечно… - начинаю фырчать на Таньку.
- Не начинай, Авдотька, - отмахивается Танька.
- В смысле не начинай, - злюсь и строчу ножом по доске, кромсая несчастный огурец. – Я тебе по секрету, а ты всем растрепала.
- Не всем. Только маме рассказала.
- Ага, а мама, папе. Папа бабушке Кате, и пошло-поехало. Вся семья в курсе, блин.
- Дусь, не выражайся, - вставляет мама, теперь порхая, преимущественно, возле плиты.
- Да мам! – возмущаюсь я. - Вон папа так порой загнёт, что «блин», по сравнению с его ругательствами просто Священное Писание.
- Дуня, - опять укоризненно. – Я всю жизнь слушаю его выражения, поэтому не хочу, чтобы ещё и дочери мои ругались.
- Ладно, - смахиваю порцию огуречной нарезки в большой салатник. – Но Танька всё равно не права, что рассказала вам всё.
- Это ты Авдотька не права, что решила утаивать всё это, - Танюха, тоже присоединяется к нарезанию салата. - И, в конце концов, всё бы всплыло, месяцев так через четыре, хотя в твоём случае в пять.
- На что намёк? – завожусь с пол-оборота. – Что я толстая?
- Оу, буйство гормонов в полную силу, - ржёт систер.
- Таня, прекрати, - мама встаёт между нами.
Всегда так делает, словно разнимает.
- Ты не толстая Дусенька.
- Ага, кость широкая, - продолжает Танька.
- Вот, ты овца, - реально обижаюсь, и сестра тут же перестаёт веселиться.
- Таня, блин! – мама тоже видит перемены в моём состоянии, и сама того не замечая, выражается.
А мне и моим новым гормонам, которые заполонили моё тело, много и не надо.
Стою, реву.
Что ж ты коза раньше не зашла, когда я пыталась жалостью к себе пропитаться. Вон как хорошо выходит. Сейчас салат весь слезами полью, и солить не надо будет.
- Авдотька, ну, прости меня, - ластится зараза, и от этого ещё пуще реветь охота.
- Дусенька, успокойся, тебе нельзя нервничать, - мама со своей лаской не улучшает ситуацию.
Всё, я поймала волну. Теперь уже и слова сестры не так задевают, как то, какая я несчастная.
Одинокая.
Брошенная.
Не видать мне ни любви, ни счастья…
- Да идрит твою Мадрид, опять потоп! – восклицает папа, заставший картину на кухне.
- Федя, - тянет мама с укоризной.
А я, ещё не отойдя от слёз, начинаю смеяться.
Танька недоверчиво смотрит на меня.
- Ты чего, мать?
- При чём тут Мадрид? - веселюсь уже на полную.
Танюха тоже начинает ржать, видимо, про себя проговорив очередной папин ругательный загиб.
Родители, глядя на нас, подхватывают.
В общем, теперь мы все ржём до слёз.
- Боже, Дусенька, - вытирает мама глаза, - как же тебя штормит, моя девочка.
Я вздыхаю.
Правильно сделала Танюха, что рассказала. Одна я точно не справлюсь.
2.
- Дусенька, мы неспроста здесь все собрались, - начинает мама, когда с ужином покончено.
- Ой, не говори только, что из-за меня этот семейный сбор, в родовом гнезде, – откидываюсь на стуле, чувствуя, как от сытости наваливается лень.
Обвела присутствующих взглядом и по их преданному виду поняла – из-за меня.
- Дунь, перестань ёрничать, - укорила мама, и немного пожевала губы, убрав за ухо светлый локон.
- Перестала, - подпёрла кулаком подбородок, покорно ожидая приговора своей семьи.