Он подошел к окну башни, которую любезно выделил король Дейрдре для его семьи, и взглянул на раскинувшийся под его ногами Рондолин. Огромный муравейник, где каждый житель упорно трудился, чтобы не умереть от голода. Лучшей музыкой здесь считался звон золотых монет, а лучшей едой – горячее вино. Как только ни крутились горожане, чтобы заполучить либо первое, либо второе, а лучше все вместе. Их вечная жизнь представляла собой однообразную рутину: они не боялись, что на них нападут лесные монстры. Их не пугало, что может не уродиться урожай. Им не грозили восстания эльфов, бесконечные стычки на границах, и уж, конечно, они никогда не видели никого, чью жизнь забрал бы холод.
Их беззаботность раздражала. И была предметом зависти.
Раздался стук в дверь, и в комнату, не дожидаясь разрешения, вошла Лирна, служанка Владычицы Холода – единственная, которую мать взяла с собой в путешествие.
— Ваше высочество, королева зовет вас.
— Ей стало лучше? — Лиссэйн обернулся и с надеждой посмотрел на девушку.
— Боюсь, наоборот.
Лиссэйн вошел в покои матушки и тихо затворил за собой дверь. Он боялся обернуться и увидеть ее лицо, ведь с каждым днем оно становилось все менее знакомым. Инджер Моркант лежала в постели, положив одну руку на лоб, а другую – на сердце. Плотные шторы тщательно берегли ее глаза от ярких солнечных лучей, а шелковый балдахин скрывал от посторонних ослабевшее тело.
Не издавая громких звуков, Лиссэйн приблизился к кровати и откинул ткань в сторону. Силой воли он сохранил лицо и не вскрикнул, хотя зрелище оказалось куда хуже, чем он представлял. От его прежней матушки остался лишь бесцветный призрак, становящийся прозрачнее с каждой прожитой минутой. Она не могла есть, и ее кожа плотно обтянула выпирающие кости на шее, руках и лице. Под глазами залегли глубокие черные тени, из-за чего казалось, будто глаза совсем провалились. Она дышала, но совсем незаметно, ее грудь едва ли поднималась на вдохе. Издалека любой решил бы, что женщина мертва. Но Лиссэйн знал, что это не так.
Он осторожно сел на краешек кровати и взял мамину ладонь в свою. Холоднее, чем обычно. Лиссэйн с трудом сдержал тяжелый вздох. Ему не хотелось, чтобы мама заметила его беспокойство, но лишь один пристальный взгляд на сына – и Инджер Моркант прочитала его, как открытую книгу.
— Не притворяйся передо мной, — слабо улыбнулась она и погладила пальцем ладонь Лиссэйна. Для любого другого этот жест не стоил бы ничего, но Лиссэйн знал, насколько тяжело он дался его матери. К горлу подступил ком, и Лиссэйн тут же разозлился на себя за внезапное проявление слабости.
— Если перестану, сам же утрачу надежду, — честно признался он, глядя в бледно-голубые глаза матери.
В обрамлении белых ресниц они напоминали два маленьких озера, окруженных снегом. Ему часто говорили, что свою красоту он получил от королевы, и поначалу Лиссэйн стыдился подобных сравнений. Ему хотелось быть мужественным, похожим на отца. Но с течением времени он понял, что мама отдала ему все лучшее, что у нее было, и, наконец, сумел оценить эти дары. Поздно, к сожалению.
— Я спокойна за тебя, когда твой разум холоден, — тихо произнесла мама, переходя на шепот. Так ей было легче говорить. — Не позволяй сожалениям сжигать его изнутри.
— Но ты умираешь. Как я могу спокойно смотреть на это?
— Мне было отведено много времени, и сейчас я ничуть не жалею, что оно подходит к концу. Ты оказался в числе тех счастливых детей фейри, которым довелось увидеть своих матерей. Тебе тоже не о чем жалеть.
Верно. Женщин-фейри ждала тяжелая судьба. Рожая дитя, она передавала ему свой дар. Чем сильнее он был, тем талантливее рождался ребенок. Однако за подаренное величие женщины-фейри платили своим временем и часто уходили ко Двору Хаоса, едва слышали первый крик новорожденного. Инджер Моркант почти полностью лишилась своего Дара, когда родился Лиссэйн, и окончательно потеряла его, когда родилась Альгауза. Отец думал, что выносить второе дитя ей будет не под силу, но волей Великого Божества она справилась. Вот только с каждым прожитым годом ее тело ослабевало и болело все сильнее. Пока она была дома, рядом с Ледяной Элементалью, в тишине и покое, болезнь не так стремительно разрушала ее. Но стоило ей на суде услышать приговор дочери, а позже узнать о ее побеге, как внутри что-то сломалось. Владычица Холода угасала на глазах.