Каждый инстинкт кричал: отведи глаза, не смотри на хищника, он убьёт тебя.
Но я не отвела.
Потому что если умру — то не как трус, а глядя ему прямо в глаза.
Пусть видит, кого убивает. Пусть запомнит.
Зверь не шевелился. Только смотрел, и в золотых глазах мелькало столько всего — вина, ярость, что-то ещё, — что на секунду я забыла дышать.
А потом он резко дёрнул головой, в последний раз оскалился — клыки всё ещё были испачканы чёрной кровью — и фыркнул.
Громко. Недовольно. Словно я была проблемой.
И это — этот чёртов фырк — сломало последнюю ниточку.
Ноги подкосились. Просто сдались — адреналин схлынул разом, оставив только пустоту, боль и осознание, что я выжила. Чудом. Дважды за один день.
Я рухнула на колени — боль взорвалась, но я даже не почувствовала. Ветка выпала из рук, стукнулась о камни.
Дышать было трудно. Слишком быстро, слишком поверхностно, воздух застревал в горле. Руки тряслись. Я вся тряслась — мелкой дрожью, которая шла из самых костей.
Зверь подошёл ближе, остановился, посмотрел на меня — долго, тяжело, — а потом закатил глаза так выразительно, словно молил высшие силы о терпении.
Недовольно фыркнул и лёг рядом, устроившись так, что его массивное тело прикрыло меня от ветра, от холода, от пустоты этого мёртвого мира.
Голова опустилась мне на живот — тяжёлая, тёплая, пахнущая кровью и чем-то диким.
Тепло.
Впервые за день мне было тепло.
И меня прорвало.
Слёзы хлынули — горячие, горькие, неудержимые. Я зажала рот рукой, пытаясь сдержать всхлипы, но они рвались наружу — из самой глубины, где копились страх, отчаяние, ярость и что-то ещё, чему я не хотела давать имя.
Зверь не шевелился. Просто лежал, огромный и тёплый, и его дыхание — ровное, мерное — вибрировало сквозь мой живот, успокаивало, как далёкий барабан.
Я плакала, пока не опустошилась до дна, пока не осталось ничего, кроме усталости и странного, почти истерического спокойствия.
А потом просто лежала, слушая его дыхание, и думала о том, насколько абсурдной стала моя жизнь.
Неделю назад я собиралась замуж.
Позавчера — или вчера? — упала сквозь миры и чуть не развалилась на части.
Сегодня чуть не сдохла от зубастых мутантов. Наорала на зверя, который мог убить меня одним ударом лапы. А теперь лежу, прижавшись к нему, и плачу, потому что он тёплый, а я замерзаю.
Охренительный план выживания, Мейв. Просто охренительный.
Смех не вышел. Только тяжёлый выдох.
Я провела рукой по его голове, зарылась пальцами в жёсткую, тёплую шерсть, испачканную кровью.
Метка в груди молчала.
Совсем.
Рован не мог найти меня здесь — связь оборвалась где-то между мирами, стёрлась, исчезла, словно её и не было.
Но этот зверь нашёл.
Не знаю как.
Не знаю зачем.
Но он здесь.
Зверь не отстранился от прикосновения. Только чуть сильнее прижался, устроился удобнее, и я почувствовала, как он урчит — тихо, едва различимо, вибрацией, которая проникала под кожу.
Словно говоря: Я не уйду.
И где-то в глубине — там, где ещё теплилась крошечная искра надежды, которую я не дала погаснуть, — я подумала:
Может, я не умру здесь.
Может, мы выберемся.
Может….
Веки закрылись сами собой, тяжёлые, словно налитые свинцом. Усталость накатывала волнами, тянула вниз, обещала покой, если просто сдамся, если позволю ей поглотить меня.
И я позволила.
Завтра разберусь.
Завтра подумаю, куда идти, что делать, как выжить.
Завтра.
Зверь сдвинулся ещё ближе, устроился так, что его тело стало стеной между мной и этим мёртвым миром — между мной и холодом, опасностью и пустотой.
Тьма поглотила меня мягко и неотвратимо.
А он остался рядом.
Как и обещал.
Глава 11
Я проснулась от того, что было слишком тепло.
Не комфортно — именно слишком тепло, почти жарко, словно я лежала рядом с печкой, которую кто-то забыл выключить. Пот выступил на лбу, под коленями, там, где мех прижимался плотнее всего.
Мех?
Память вернулась резко — зверь, мёртвый лес, твари с белыми глазами, падение сквозь миры.
Я открыла глаза.
Серый рассвет пробивался сквозь голые ветви, окрашивая всё в оттенки пепла. Воздух был влажным, холодным, пах камнем и чем-то затхлым. Но меня окружало тепло — живое, пульсирующее, с ровным ритмом дыхания под ухом.