— Нет, Мейв. Не проснёшься.
Голос.
Он пришёл из темноты — низкий, бархатный, скользящий по коже как обещание греха и наказания одновременно.
Знакомый. Слишком знакомый.
Сердце ухнуло вниз.
Нет. Только не он.
Свет вспыхнул — не мягко, не постепенно, а разом, ослепляя после темноты. Я зажмурилась, отворачиваясь, но даже сквозь закрытые веки видела золотое сияние.
Когда глаза привыкли, я увидела его.
Рован.
Он стоял в нескольких шагах — воплощение тёмного совершенства, от которого перехватывало дыхание даже сейчас, даже здесь, даже когда ужас сжимал горло.
Медные волосы были распущены, падали на плечи тяжёлыми волнами, отражая свет факелов золотыми бликами. Глаза — расплавленное золото, горящее в полумраке — смотрели на меня с хищным любопытством, с чем-то голодным и тёмным.
Он был почти обнажён.
Только льняные брюки — тёмно-зелёные, сидящие низко на бёдрах, обтягивающие каждую линию мускулистых ног. Торс голый — и боги, какой торс.
Широкие плечи. Рельефные мышцы груди и живота, очерченные так чётко, словно их вырезал скульптор, одержимый совершенством. Руны извивались по коже — тёмные линии, пульсирующие слабым светом, живые, дышащие магией.
Шрам пересекал рёбра — длинный, белый, красивый в своей жестокости. Ещё один вился по плечу. Доказательства того, что это тело знало боль, войну и кровь.
И выжило.
Стало сильнее.
Стало смертоноснее.
Он был прекрасен — настолько прекрасен, что смотреть на него было почти больно. Как на солнце. Как на пламя, которое обещает тепло, но сожжёт дотла, если подойти слишком близко.
И я ненавидела себя за то, что даже сейчас — прикованная, беспомощная, охваченная ужасом — часть меня откликалась на эту красоту.
Предательница, прошипел внутренний голос. Твоё тело — предатель.
— Где я? — голос вырвался хриплым и сорванным. — Как я... что ты сделал?!
Рован наклонил голову набок — движение было ленивым, почти игривым, но в его взгляде плескалось что-то хищное.
— Ты в Осеннем Дворе, — ответил он, и голос был подобен дыму — обволакивающим, соблазнительным, опасным. — В подземелье. Там, где ты должна была оказаться.
Он сделал шаг вперёд, и мышцы живота перекатились под кожей. Я проследила взглядом — не хотела, но не смогла оторваться — за линией, уходящей под пояс брюк.
Перестань, приказала себе. Перестань смотреть на него.
Но тело не слушалось.
— Это невозможно, — прошептала я, дёргая цепями. — Я была... я была в мёртвом мире. С... — Я запнулась, и что-то болезненное кольнуло в груди. — Со зверем.
Усмешка коснулась его губ — медленная, жестокая, разрушительная.
— Со зверем? — Он засмеялся — низко, тихо, и звук прокатился по моей коже волной мурашек. — Ты думала, он спасает тебя?
Рован щёлкнул пальцами — небрежно, как властелин, привыкший, что мир подчиняется его прихотям.
Воздух задрожал. И из темноты материализовалась тень — огромная, звериная, с шерстью цвета осенних листьев и глазами расплавленного золота.
Зверь.
Мой зверь.
Тот, кто согревал меня ночами. Приносил еду. Защищал от тварей.
Он стоял рядом с Рованом — неподвижный, покорный, как послушный пёс.
— Нет, — прошептала я, и слово прозвучало разбитым. — Нет, это не... он не может...
— Его магия уникальна, — Рован провёл рукой по голове зверя, и тот не дрогнул. — Он может перемещаться между мирами. Принимать любую форму. — Взгляд впился в меня, пригвождая. — И он делает то, что я приказываю. Всегда.
Острая, режущая боль пронзила грудь.
Предательство.
— Он не спасал тебя, Мейв, — продолжал Рован, и каждое слово падало как камень. — Он выполнял мой приказ. Держал тебя живой. Возвращал то, что принадлежит мне. — Пауза, тяжёлая, давящая. — И вот ты здесь. Дома.
— Это не мой дом! — закричала я, и голос сорвался на истерику. — Ты лжец! Чудовище! Я ненавижу тебя!
Рован усмехнулся — довольно, почти нежно.
— Знаю.
Он снова щёлкнул пальцами, и зверь исчез — растворился в воздухе, как дым, как иллюзия, которой он, видимо, всегда и был.
Рован шагнул ближе.
И ещё ближе.
С каждым его шагом воздух становился гуще, тяжелее. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела — нечеловеческое, почти обжигающее. Запах окутал — корица, дым, осенние листья, что-то дикое и древнее, от чего кружилась голова.