Я заставила себя повернуть голову — медленно, преодолевая сопротивление тела, которое не хотело видеть, не хотело знать.
Зеркало.
Огромное, в человеческий рост, оно стояло напротив кровати в массивной раме из почерневшего дерева, покрытого резьбой — переплетением шипов и черепов, как напоминание о том, что красота и смерть всегда идут рука об руку.
И в отражении смотрела на меня чужая.
Не та девушка, что сбежала от Рована. Не та, что пробиралась сквозь мёртвый мир, цепляясь за надежду.
Это была тень. Призрак. Сломленное существо в чужом, искажённом теле.
Лицо было бледным до синевы, изможденным, с провалившимися щеками и огромными тёмными провалами вместо глаз. Короткие волосы отросли спутанными, грязными прядями, торчащими во все стороны, как у безумной. Губы потрескались так сильно, что кровь запеклась в уголках. А на шее — синяки. Множество синяков, наслаивающихся друг на друга. Отпечатки пальцев. Следы зубов. Метки насилия, которое повторялось снова, и снова, и снова, пока я не перестала считать дни.
И живот. Этот чудовищный, вздутый живот, который превращал меня в карикатуру на женщину. В инкубатор для чужого ребенка.
Отражение смотрело на меня с ужасом в глазах, и я узнала этот взгляд. Это был взгляд того, кто сломлен. Окончательно. Безвозвратно.
Вот что ты стала, шептало зеркало, и голос был моим собственным — насмешливым, жестоким, беспощадным. Вот всё, чем ты являешься теперь. Не лианан ши. Не фейри. Не человеком. Просто сосудом. Вещью. Которая выполняет единственную отведённую функцию.
Слёзы хлынули — горячие, жгучие, бесполезные — и я даже не попыталась их остановить. Просто смотрела на своё отражение, и что-то внутри ломалось окончательно, с тихим треском, который никто не услышал.
А потом реальность содрогнулась, как надорванная ткань, и мир вокруг поплыл, искажаясь, превращаясь в нечто ещё более ужасное.
***
Та же башня. Та же жёсткая кровать с царапающей простыней. Та же цепь, сковывающая запястье.
Но боль была другой.
Она пришла как удар молнии — всепоглощающая, раздирающая боль внизу живота, которая заставила выгнуться дугой и закричать так пронзительно, что голос сорвался в хрипоту, а в горле запёкся металлический привкус крови.
Схватки.
Я рожала.
Руки вцепились в грязную простыню так сильно, что ткань затрещала под пальцами. Тело больше не принадлежало мне — оно подчинялось только инстинкту, древнему и безжалостному, который требовал одного: вытолкнуть наружу то, что росло внутри.
Новая волна боли накрыла с головой, и мир растворился в белой пелене агонии. Не было ничего, кроме этой боли — она заполняла всё, пожирала, не оставляя места для мыслей, для страха, для чего-либо ещё.
Когда пелена рассеялась, я услышала тонкий, пронзительный крик, который ворвался в башню, отразился от каменных стен, впился в мой разум с силой физического удара.
Мой ребёнок.
Я приподнялась на дрожащих локтях — каждое движение давалось с невероятным усилием, мышцы отказывались слушаться, — и увидела.
Повитуха держала сверток. Крошечный, завёрнутый в белую, идеально чистую ткань — единственную чистую вещь в этой проклятой башне. Из складов торчали маленькие ручки и ножки, двигающиеся хаотично и беспомощно.
Что-то внутри меня сжалось так сильно, что перехватило дыхание.
— Мальчик, — произнесла повитуха тоном, в котором не было ни радости, ни сочувствия. Только сухая констатация. — Здоровый. Сильный. Идеальный наследник.
— Дай... — прохрипела я, и голос вышел разбитым, еле слышным. — Дайте мне его... пожалуйста... он мой... мой сын...
Повитуха посмотрела на меня — долгим, холодным взглядом, полным презрения.
Но в следующую секунду дверь распахнулась.
Рован вошёл стремительно, словно плач ребёнка был сигналом, которого он ждал. На нём были парадные одежды — камзол цвета золотой осени, расшитый рунами, волосы уложены безупречно. Но на лице читалась жадность, нетерпение хищника, настигшего добычу.
Повитуха протянула ему сверток с низким поклоном.
— Ваш наследник, милорд.
Рован взял ребёнка, и всё изменилось. Нетерпение сменилось благоговением. Руки, державшие сверток, дрожали от осторожности. Он посмотрел на сына, и лицо преобразилось. Смягчилось. Потеплело.
Любовь.
Он любил этого ребёнка.
— Рован, — позвала я слабо, умоляюще. — Пожалуйста... дай мне его... дай хотя бы подержать... я его мать...
Рован повернулся к повитухе и улыбнулся. Медленно, как рассвет. Жестоко, как лезвие ножа.