Потом поднялся и потянулся снова — передние лапы вперёд, спина дугой, задние лапы распластались. Картинка была до абсурда домашней, и если бы не размеры и клыки, его можно было бы принять за огромного ленивого кота.
Встряхнулся, отряхивая сон, и направился к озеру неспешным шагом. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как что-то тёплое шевелится в груди.
Привязанность.
Опасная, нелогичная, но такая настойчивая, что я уже не могла её игнорировать.
***
Я провела ладонью по лицу, стирая остатки сна, и медленно поднялась. Тело ныло — каждая мышца, каждый сустав напоминал о вчерашнем переходе, о бесконечных милях, пройденных по неровной земле. Штаны прилипли к ногам, пропитанные потом и грязью, а туника была не лучше — серая от пыли, с тёмными пятнами крови на рукаве. Воротник натирал шею, оставляя красные следы на коже.
Я чувствовала себя отвратительно.
Липкой. Грязной. Использованной.
Озеро, блестящее в утреннем свете, манило обещанием хотя бы временного облегчения. Вода переливалась оттенками бирюзы и серебра, такая чистая, что видно было каменистое дно.
Зверь стоял у кромки воды и пил — долго, шумно, с явным удовольствием. Солнечный свет играл на его медной шерсти, превращая каждый волосок в нить расплавленного золота. Когда он поднял морду и взглянул на меня, золотые глаза полыхнули чем-то тёплым.
Иди. Вода хорошая.
Я почти слышала его голос — низкий, бархатистый, окутывающий сознание, как тёплый мех. Конечно, это была моя фантазия, но она казалась такой реальной.
Я подошла к самому краю, чувствуя, как сердце слегка ускоряет ритм — от предвкушения прохладной воды, сказала я себе. Только от этого. Опустилась на колени и зачерпнула воду.
Холод обжёг ладони, но это было именно то, что нужно. Я плеснула на лицо, и шок от ледяной воды заставил задохнуться. Потёрла щёки, лоб, шею, смывая липкий слой пота и дорожной пыли, чувствуя, как кожа оживает под прикосновениями.
Зверь наблюдал, не отходя ни на шаг. В золотых глазах читалось одобрение — и что-то ещё. Что-то, что заставило странное ощущение разлиться по груди.
Когда я закончила с лицом, поняла, что умывания недостаточно. Мне нужно искупаться по-настоящему. Смыть с себя всё — грязь, пот, остатки кошмаров.
Я решительно пошла глубже, не давая себе времени передумать.
Зверь проводил меня взглядом, но не последовал. Остался на берегу, устроившись на тёплой траве, подобрав лапы под себя. Поза была расслабленной, но внимание — абсолютным.
Вода обнимала лодыжки, поднималась выше — к коленям, к бёдрам. Я шла глубже, чувствуя, как холод пробирается сквозь ткань штанов, как туника тяжелеет и прилипает к телу, обрисовывая каждый изгиб.
Когда вода дошла до пояса, я остановилась и начала отмывать руки — тёрла запястья, где оставались следы от царапин, пальцы, ладони. Движения были методичными, успокаивающими.
Вода стекала по коже, холодная и чистая, и это было так хорошо, что я закрыла глаза, отдаваясь ощущению. Впервые за несколько дней я могла просто... существовать. Не бежать. Не прятаться.
А потом поняла — туника мешает.
Тяжёлая, мокрая, она сковывала движения, не давала нормально отмыть кожу под ней. Ткань натирала плечи, липла к животу и спине.
Я бросила взгляд на берег.
Зверь всё так же лежал на траве.
И смотрел.
Не просто смотрел — наблюдал с такой интенсивностью, что воздух между нами словно сгустился. Золотые глаза не отрывались ни на секунду, и в них полыхало что-то первобытное. Хищное.
Голодное.
Пульс участился.
Я нахмурилась, пытаясь игнорировать это ощущение, разливающееся по венам.
— Эй, — позвала я, и голос прозвучал чуть хрипловато. — Может, отвернёшься?
Зверь моргнул один раз — медленно, лениво. Но не пошевелился.
— Ну же. — Я попыталась вложить в слова твёрдость, но умоляющие нотки прокрались сами собой. — Мне нужно... ну, ты понимаешь. Снять тунику. Чтобы нормально помыться.
Ухо дёрнулось. Он услышал, но не отвернулся. Продолжал смотреть с такой сосредоточенностью, словно я была единственным, что существовало в этом мире.
— Серьёзно?! — Возмущение прорвалось, смешиваясь с чем-то, что я отказывалась признавать волнением. — Ты собираешься сидеть и пялиться?!
Зверь наклонил голову набок — жест был до абсурда невинным для существа его размера.
А что такого? Я просто охраняю.
Я додумала за него, читая его реакцию, и едва не зарычала от невозмутимости, с которой он продолжал лежать.