Зверь фыркнул — коротко, почти обнадёживающе — и качнул головой в сторону пути.
Или выйдем скоро. Кто знает. Надо просто продолжать идти.
— Тогда пошли, — сказала я резче, чем хотела.
Зверь кивнул и двинулся вперёд, в плавности его движений читалась решимость.
Я последовала, стараясь не думать о том, что впереди может быть что-то ещё хуже.
***
Мы шли сквозь умирающий мир несколько часов — может, больше, время в этом проклятом месте текло странно, растягивалось и сжималось без логики.
Пейзаж не менялся. Те же иссохшие деревья, та же серая земля, тот же тяжёлый воздух. Тишина давила на уши, нарушаемая только нашими шагами и редким фырканьем зверя.
Я шла и думала о многом — о слишком многом.
О том, что голод так и не вернулся. Я всё ещё чувствовала себя... целой. Наполненной. Словно что-то внутри, всегда пустое и жаждущее, наконец получило то, что искало.
Связано ли это с меткой?
Рука инстинктивно поднялась к груди, где под туникой жила невидимая метка. Или раньше жила — сейчас я не чувствовала её совсем. Ни жара, ни пульсации, ни того странного давления, что всегда напоминало о присутствии Рована.
Связь оборвалась. Или ослабла настолько, что стала неощутимой, и голод исчез вместе с ней.
Почему?
Метка была не просто знаком собственности — я это знала инстинктивно, чувствовала каждой клеткой. Она что-то делала, изменяла меня, связывала с Рованом на уровне, который я не понимала.
Может, она и усиливала голод? Делала его невыносимым, зависимым, привязывая меня к нему как к единственному источнику насыщения? А теперь, когда расстояние между нами выросло... свобода.
Я могу существовать сама по себе. Без него. Без его силы, питающей метку.
Мысль была одновременно облегчающей и пугающей, потому что если метка исчезнет совсем... что тогда? Вернусь ли я к прежнему голоду? Или останусь свободной?
Я не знала. И некому было спросить.
— Эй, — окликнула я зверя, и он обернулся, приостановившись. — Ты... ты чувствуешь что-нибудь странное? Во мне?
Глупый вопрос. Как зверь может ответить на такое?
Но он наклонил голову набок, изучая меня долгим, внимательным взглядом. Потом отстранился и продолжил идти, не показывая никакой особой реакции.
Он ничего не почувствовал? Или просто не показывает?
Очередная тайна, которую он не спешил раскрывать.
***
Земля начала меняться постепенно.
Сначала появились камни — небольшие, разбросанные среди пепла. Потом они становились крупнее, острее. Вскоре я уже шла не по земле, а по каменистой почве, усеянной обломками скал.
Ноги болели. Босые ступни, израненные за дни скитаний, протестовали с каждым шагом. Острые края камней впивались в кожу, царапали, оставляли кровавые следы.
Я сжала зубы, стараясь не думать о боли, но с каждым шагом становилось хуже. Камни росли, земля исчезала совсем, уступая место каменным плитам — расколотым, неровным, острым как лезвия.
Я остановилась, глядя вперёд с нарастающим отчаянием.
Впереди земля превращалась в сплошное каменное поле — острые обломки, трещины, россыпи мелких режущих камней. Идти по этому босой было невозможно.
Зверь остановился, обернулся и посмотрел сначала на каменное поле, потом на мои окровавленные ноги. Что-то изменилось в его взгляде — стало мягче, заботливее.
Он подошёл ближе, обогнул меня и опустился на землю — медленно, намеренно, укладываясь передо мной так, чтобы я могла забраться на спину.
Я уставилась на него, не веря.
— Ты... хочешь, чтобы я села на тебя?
Зверь повернул голову и посмотрел на меня с таким терпением, что я почти рассмеялась.
Если не хочешь оставить ноги на этих камнях — да, — прочитала я в его взгляде.
— Но ты же... — Я запнулась, подбирая слова. — Наверное, это унизительно для тебя.
Ухо дёрнулось — раздражённо и нетерпеливо.
Унизительно — смотреть, как ты истекаешь кровью. Садись уже.
Я посмотрела на его широкую спину, покрытую медной шерстью, потом на каменное поле впереди. Выбора не было.
— Ладно, — выдохнула я. — Спасибо.
Я неловко забралась на него — неуклюже, неуверенно, боясь сделать больно или упасть. Но он даже не дрогнул, словно мой вес был пёрышком.
Когда я устроилась, зажав бёдрами его широкие бока и зарыв пальцы в густую шерсть на загривке, он медленно поднялся.