А внизу, прилепившись к склонам и расползшись по дну каньона, словно болезнь... город.
Строения карабкались по склонам, громоздились друг на друга в невозможных углах, соединялись мостами и лестницами, которые вели в никуда. Башни с острыми шпилями. Изящные арки, наполовину разрушенные. Витые переходы, повисшие над пропастью.
Архитектура фейри — я узнала её инстинктивно, всем нутром.
Но город был безжизненным.
Окна зияли пустыми глазницами. Двери сорваны с петель или распахнуты в вечном безмолвном приглашении. Крыши провалились. Стены покрыты трещинами, сквозь которые пророс чёрный, больной плющ, разрушающий камень медленно, но неумолимо.
Призрак. Руина. Память о чём-то, что когда-то дышало, жило, процветало.
— Что это за место? — прошептала я, и голос эхом разнёсся по каньону, множась: ...место... место...
Зверь стоял рядом, смотрел на город, и когда я перевела взгляд на него, сердце болезненно сжалось.
Во взгляде была боль — такая глубокая, такая старая и всепоглощающая, что я почувствовала её физически, тяжестью в груди, комком в горле.
Я медленно протянула руку, коснулась его загривка. Зверь вздрогнул под моими пальцами, словно прикосновение вырвало его из тяжёлых воспоминаний, и посмотрел на меня.
Тоска. Потеря. Скорбь.
Но не за это место — за что-то другое, что руины пробудили в нём.
— Что случилось здесь? — спросила я тихо, осторожно. — Почему этот город умер?
Зверь отвернулся, снова глядя на руины. Уши опустились, плечи поникли, хвост безвольно лёг на землю.
Что бы ни случилось — это было ужасно. И он это чувствовал или знал наверняка.
***
Первые дома встретили нас запахом — не гнили, это было бы слишком просто. Это был запах времени: пыли, осевшей толстым слоем, камня, крошащегося от старости, забвения, которое въелось в стены и не хотело отпускать.
Мы шли по узкой улице, если это можно было так назвать — скорее тропа между рухнувшими строениями. Камни под ногами были неровными, скользкими от влаги. Я ступала осторожно, держась за стену, когда путь становился особенно узким.
Зверь шёл чуть впереди, но постоянно оглядывался, проверяя, не отстала ли я.
Город был странным — не просто опустевшим, а застывшим. Словно жизнь здесь оборвалась внезапно, в один момент, и всё замерло в последнем вздохе.
В одном из домов я увидела стол, накрытый для еды. Тарелки, чашки, даже ложки лежали на местах. Но еда давно превратилась в пыль, а ткань истлела, оставив только серые лохмотья.
В другом — детскую игрушку. Деревянную лошадку, лежащую на боку у порога. Краска облупилась, но форма всё ещё различима. Чья-то. Когда-то чья-то драгоценная игрушка. Сейчас — просто прах.
Я отвела взгляд, чувствуя, как горло сжимается.
Здесь жили фейри. Семьи. Дети. Они ели, спали, играли. Смеялись. А потом что-то случилось. И они исчезли. Все до единого.
— Что это было? — прошептала я, больше себе. — Война? Болезнь? Проклятие?
Зверь остановился и посмотрел на меня через плечо. Во взгляде плескалась тьма, которой я не видела раньше.
Хуже. Гораздо хуже.
Но прежде чем я успела уточнить, он резко развернулся, глядя в глубину города. Шерсть встала дыбом, из горла вырвалось рычание — низкое, предупреждающее, полное угрозы.
Я замерла напряженно вслушиваясь.
Тишина. Но не пустая — наполненная чем-то, что пряталось в тенях, наблюдало и ждало.
— Мы здесь не одни, — прошептала я.
Зверь медленно кивнул, не отрывая взгляда от теней впереди.
И где-то в глубине города что-то зашевелилось.
***
Звук пришёл первым — не шаги, что-то другое. Царапанье когтей по камню, множественное, словно десятки невидимых существ ползли по стенам, по крышам, окружая нас.
Зверь прижался ко мне ближе, загораживая собой, и рычание усилилось.
Готовься бежать.
Я напряглась, вглядываясь в тени между домами, пытаясь разглядеть источник звука. Ничего — только тьма, сгущающаяся, движущаяся, словно живая.
А потом я увидела их.
Тени отделились от стен — не метафорически, буквально отделились, обрели форму, плотность, стали реальными.
Фигуры. Десятки фигур, скользящих из-за углов, выползающих из дверных проёмов, спускающихся с крыш бесшумно, словно дым.
Они были неправильными.
Слишком высокими. Слишком тонкими. Конечности слишком длинные, сочленения изгибались под углами, которых не должно быть у живых существ. Головы склонялись набок, словно шеи были сломаны.