Но боль отнимала способность думать связно. Плечо пульсировало огнём, и с каждым вдохом агония нарастала.
— Твоё плечо, — произнёс Рован наконец, открывая глаза и поворачивая голову ко мне. Голос был хриплым от усталости. — Вывихнуто. Мне нужно вправить его.
Холод пробежал по спине.
— Это... это будет больно? — Вопрос прозвучал жалко, по-детски, и что-то мягкое мелькнуло в его взгляде.
— Да, — ответил он честно. — Очень больно. Но ненадолго.
Он пододвинулся ближе, движения были медленными, осторожными, словно я была диким животным, готовым шарахнуться в сторону.
— Мейв, — позвал он тихо, и в голосе была странная нежность, которой я не слышала раньше. — Мне нужно, чтобы ты доверилась мне. Сейчас. Только на минуту.
Доверие.
Слово повисло в воздухе между нами, тяжёлое и окончательное.
Как я могу доверять ему? Королю, который держал меня пленницей, который требовал, чтобы я родила ему наследника, который...
Который спас меня. Дважды. Держал всю ночь, согревая. Защищал от тварей. Кормил. Ловил рыбу. Нёс на спине, чтобы я не изранила ноги. Поймал меня, когда я упала в бездну.
Внутри что-то сломалось — последний барьер, последняя стена, которую я выстроила между нами.
— Делай, — выдохнула я, закрывая глаза. — Просто... делай быстро.
Рован кивнул — я не видела, но чувствовала движение воздуха. Его рука легла на моё здоровое плечо — тёплая, большая, непоколебимая. Вторая осторожно взяла повреждённое запястье.
— На счёт три, — предупредил он. — Дыши глубоко. Раз...
Рывок.
Резкий, жёсткий и беспощадный.
Хруст. Сустав встал на место с мокрым, тошнотворным звуком.
Боль взорвалась белой вспышкой — ослепляющей, всепоглощающей, выжигающей сознание. Крик разорвал горло, но он не продлился, потому что всё потемнело по краям, мир сузился до точки и исчез.
Последнее, что я почувствовала, перед тем как потерять сознание — его руки, подхватывающие меня, не дающие упасть.
И его голос, тихий и отчаянный:
— Прости меня.
***
Я медленно открыла глаза, чувствуя под щекой что-то тёплое и твёрдое.
Не мох. Не землю.
Кожу.
Сердце подскочило, и я замерла, боясь пошевелиться, пытаясь понять.
Я была прижата к его боку, голова покоилась на его груди. Одна его рука обнимала меня за талию, лёгкая, почти невесомая, но ощущение было... собственническим. Другая лежала на моих волосах, пальцы слегка зарылись в короткие пряди.
Жар его тела окутывал меня, как невидимое одеяло. Он был горячим, не лихорадочно, а естественно, словно внутри него горел огонь. Огонь Осени. Тот же жар, что я чувствовала, прижимаясь к медной шерсти зверя холодными ночами в мёртвом лесу.
Я не шевелилась. Не дышала.
Просто слушала ровное биение его сердца прямо под ухом.
Медленно, осторожно, я подняла взгляд.
Он не спал. Смотрел куда-то вдаль, в лес, и профиль был резким, точёным, почти суровым в мягком свете, пробивающемся сквозь кроны.
Но когда он почувствовал, что я проснулась, взгляд медленно опустился и встретился с моим.
И что-то в воздухе между нами сжалось.
— Как плечо? — спросил он тихо.
Я осторожно пошевелила рукой, готовясь к знакомой вспышке агонии.
Но плечо лишь тупо заныло — терпимо, почти незаметно по сравнению с тем, что было раньше.
— Лучше, — выдохнула я, и голос вышел хриплым. — Спасибо.
Он кивнул, но взгляд не отпускал.
Молчание повисло между нами, наполненное всем несказанным.
Я должна была встать. Отодвинуться. Поставить дистанцию между нами — физическую, эмоциональную, любую.
Но тело не слушалось. Или не хотело слушаться.
Потому что это было... правильно.
Впервые за дни, проведённые в бегах, страхе, боли — это было правильно.
— Это был ты, — произнесла я наконец. Слова вышли не обвинением, а констатацией. — Всё это время. Зверь. Это был ты.
Рован не ответил сразу. Просто смотрел, и в янтарных глазах плескалось столько всего — вина, сожаление, что-то тёмное и первобытное — что дыхание сбилось.
— Да, — признался он наконец. Голос был тихим, почти хриплым. — Это был я.
Воздух стал плотнее.
Я смотрела на него — на резкую линию скул, на напряжённую челюсть, на глаза, полные такой боли, что хотелось отвернуться, не видеть, не чувствовать этого.