Наверное, в город уехала. Дейрдре всегда была ранней пташкой.
А я дома.
Мысль прокатилась волной тепла, заставив улыбнуться.
Я дома. В безопасности. Всё позади — мёртвый лес, чудовища, голод, страх. Всё закончилось.
Скоро Дейрдре вернётся. Снимет метки. И я буду свободна.
Начну заново.
Верну свою жизнь.
Облегчение было таким сильным, что на мгновение захотелось просто рухнуть на пол и расхохотаться — истерично, радостно, освобождающе.
Но голод ударил первым.
Острый, дикий, требовательный — как зверь, вгрызающийся в желудок.
— Пойдём на кухню, — предложила я, разворачиваясь и почти подпрыгивая от нетерпения. — Нужно перекусить. Я умираю с голода.
Рован кивнул, следуя за мной.
Кухня встретила нас теплом — и запахами. Боги, запахами.
Свежеиспечённый хлеб. Яблоки. Мёд. Травы, развешанные пучками у окна.
Настоящее. Живое.
Я распахнула буфет и набросилась на еду, как голодный волк. Хлеб был мягким, ещё тёплым, с хрустящей корочкой. Я откусила огромный кусок, и вкус взорвался во рту — солоноватый, маслянистый, божественный. Закрыла глаза, смакуя, чувствуя, как слёзы наворачиваются от простого, глупого счастья.
Это была не та серая безвкусная рыба из мёртвого леса. Это была настоящая еда.
Я схватила сыр — острый, с голубой плесенью, — и запихнула в рот, не церемонясь. Потом яблоко, сладкое и хрустящее, сок которого потёк по подбородку. Ещё хлеб, намазанный толстым слоем масла.
Банка со сливовым вареньем стояла на полке, густым и ароматным, пахнущим летом. Я зачерпнула пальцами прямо из банки, запихивая в рот и облизывая их, не обращая внимания ни на что.
Потом схватила кувшин с водой, поднесла к губам и выпила жадно, большими глотками. Холодная вода обжигала горло и стекала по подбородку, но мне было наплевать.
Периферийным зрением я уловила движение и обернулась.
Рован стоял в дверном проёме, облокотившись о косяк, руки скрещены на груди — всё ещё в простыне, обнажённый торс покрыт пульсирующими рунами. Смотрел на меня с каким-то странным выражением — тёплым, почти нежным.
Я закатила глаза, проглотив то, что было во рту.
— Тебе тоже стоит поесть. Ты вообще ешь человеческую еду?
Уголок его губ дёрнулся.
— Ем. Если она свежая. И без железа.
Он взял кусок хлеба, понюхал — осторожно, почти недоверчиво, — откусил. Жевал медленно, оценивающе.
— Приемлемо.
Я хмыкнула, подошла к раковине и открыла кран. Холодная вода хлынула, я подставила лицо под струю, пила и умывалась одновременно. Вода стекала по шее, промачивая ворот туники.
Выпрямилась, вытерла лицо рукавом, схватила ещё кусок хлеба — намазала маслом и вареньем толстым слоем — и пошла к выходу, жуя на ходу.
— Куда ты?
— Проверю комнату Дейрдре.
Поднялась по лестнице. Ступени скрипели под ногами — знакомо, уютно. Дом помнил меня, встречал, как старого друга. Солнечные блики играли на потёртых половицах, пыль танцевала в золотых лучах. Где-то за окном пела птица — простая, незамысловатая трель.
Дома. Я действительно дома.
Облегчение растекалось по груди тёплой волной. Скоро Дейрдре вернётся, возможно она у соседей или в церкви, она всегда любила помогать отцу О'Брайену с травами для прихожан. Мы сядем у камина, выпьем чаю, и она снимет метки, как снимала занозы в детстве — уверенно, спокойно, с тихими словами утешения.
Всё будет хорошо.
Коридор второго этажа встретил полумраком — здесь окон было меньше, свет проникал скупо. Дверь комнаты тётки маячила в конце — массивная, из тёмного дуба, с резными узорами, которые я обводила пальцами в детстве, выдумывая истории о каждом завитке.
Я толкнула её, всё ещё жуя бутерброд.
И время остановилось.
Бутерброд выпал из руки — медленно, словно мир перешёл в вязкую, тягучую реальность, и глухо шлёпнулся об пол.
Хаос.
Слово не передавало и десятой доли того, что я увидела.
Мебель опрокинута, словно ураган ворвался сюда и метался в ярости, круша всё подряд. Кресло на боку, обивка разодрана когтями. Стол перевёрнут, ножки торчали вверх, как лапы мёртвого животного. Ящики комода выдвинуты, содержимое разбросано — одежда, книги, склянки с травами, разбитые вдребезги, тёмные пятна настоек впитались в дерево пола.
Зеркало на стене треснуто — паутина трещин расходилась от центра, где виднелась глубокая вмятина, словно нечто швырнули в него с чудовищной силой.