Она сделала паузу, и её взгляд снова переместился на Рована.
— И, кстати, я одобряю твой выбор.
Я моргнула.
— Выбор?
Рианна кивнула в его сторону.
— Его. Сына Осеннего Двора. Сильный, могущественный. Красивый, надо признать. И преданный тебе настолько, что готов войти в логово врагов, рискуя жизнью, лишь бы ты была в безопасности.
Глаза блеснули.
— Редкость среди фейри такая преданность. Обычно они слишком горды, слишком эгоистичны. А он... смотрит на тебя так, будто ты единственная, кто важен.
Щёки вспыхнули, и я схватила свою кружку, делая большой глоток, чтобы скрыть смущение.
И странно — вино будто становилось слаще с каждым глотком, гуще, обволакивало язык приторным послевкусием. Где-то далеко, на краю сознания, мелькнула мысль: это неправильно. Но она растворилась прежде, чем я успела ухватиться за неё. Остановиться было всё труднее — каждый глоток тянул за следующим, и голова кружилась приятно, а мир размывался по краям, оставляя чёткими только тепло, музыку, лица.
— Метка связывает нас, — пробормотала я. — Это не обязательно означает, что он...
— Метка усиливает чувства, — перебила Рианна мягко. — Но не создаёт из ничего, дитя. Если бы он ничего не чувствовал, метка сделала бы его покорным, безвольным.
Она указала на Рована.
— А он борется, сопротивляется, сомневается. Это означает, что внутри есть что-то настоящее, отказывающееся подчиняться магии. Что выбирает тебя не из-за метки, а вопреки ей.
Слова легли тяжестью, и я посмотрела на него — Хельга всё ещё говорила, но он уже не слушал, смотрел на меня, и в янтаре читалось нетерпение, желание вернуться.
— Хороший мужчина, — добавила Рианна. — Жаль, что метка делает его жизнь сложнее. Но это исправим завтра. Я, как старшая крови, покажу ритуал. Освободите друг друга. И тогда увидишь — останется ли что-то без магии.
Она встала, похлопав меня по плечу.
— А пока наслаждайся вечером. Ты дома, Мейв. Впервые — по-настоящему дома.
И ушла, растворившись в толпе.
Рован вернулся с миской — дымящейся, ароматной, — поставил передо мной.
— Ешь. Пока горячее.
Я взяла ложку, и наши пальцы коснулись на мгновение — искра пробежала, метка вспыхнула.
Он поймал мой взгляд, и что-то тёмное, голодное зажглось в янтаре.
Желание.
Метка пульсировала сильнее, передавая то, что он чувствовал, что сдерживал.
И я поняла — хочу узнать ответ.
Сегодня.
Пока метка ещё связывает нас. Пока есть время.
***
Праздник продолжался, и музыка становилась медленнее, тягучей. Мелодия арфы переплеталась с низким гулом барабана, создавая ритм, проникающий под кожу, заставляющий кровь пульсировать в такт, принуждающий тело двигаться инстинктивно, без разрешения разума.
Я сидела, допивая вино, и смотрела на танцующих — на то, как они сплетались, как тела двигались синхронно, как между ними не оставалось пространства, только жар, дыхание, близость.
Что-то внутри откликнулось — голод, не осознававшийся до этого момента, тоска по тому, чтобы быть частью этого, частью свободы, читавшейся в каждом движении.
Рован повернулся, и его взгляд переместился по моему лицу — понимающий, знающий.
Метка пульсировала между нами, передавая желание, которое он больше не прятал.
Он встал резко, и рука протянулась — ладонью вверх, приглашение и требование одновременно.
— Танцуй со мной.
Не вопрос. Утверждение.
Я уставилась на протянутую руку, потом на его лицо.
— Ты танцуешь?
Уголок губ дёрнулся.
— Я многое умею, Мейв. Не только править, воевать и бегать по лесам за непослушной девицей.
Щёки запылали жаром, и я взяла его руку, позволяя ему поднять меня, притянуть к себе.
Он повёл меня к кругу танцующих, к костру, и жар от огня облизывал кожу, делая воздух густым, тяжёлым, пропитанным ароматами дыма, вина, цветов, висевших гирляндами над головами.
Рован развернул меня к себе, и руки легли на талию — крепко, уверенно, пальцы впились сквозь ткань свитера, оставляя следы тепла на коже.
Я положила ладони на его плечи, и мышцы под пальцами были твёрдыми, живыми, пульсирующими едва сдерживаемой силой.
Мы начали двигаться — медленно, в такт музыке, — и мир растворился, оставив только нас двоих в пузыре, где время текло иначе, где каждое прикосновение было громче слов, где каждый взгляд был обещанием.
— Когда последний раз танцевал? — выдохнула я, и голос был хриплым.