Слова резали, как лезвия, медленно и методично разрубая на куски то, во что я начала верить. Что между нами было что-то настоящее. Что ночь значила больше, чем просто секс. Что его слова — "я выбираю тебя" — не были ложью, навязанной магией. Что он выбрал меня, не метка, не магия — он сам.
Но если так, зачем уходить? Зачем исчезать без слова, без взгляда, без хотя бы попытки объяснить?
— Вот такие они, короли фейри, — сказала Рианна, и в голосе не было злорадства, только горькое понимание. — Гордые, эгоистичные. Как только получили то, что хотели, потеряли интерес. Метка была для него проблемой, обязательством. Освободился — и нет больше причин оставаться.
Она обняла меня — осторожно, по-матерински, — и я не сопротивлялась, просто стояла, чувствуя, как холод заполняет грудь, расползается по конечностям, замораживает изнутри.
— Прости, дитя, — прошептала она. — Знаю, ты начала привязываться. Метка делала чувства такими реальными, такими сильными. Но это была иллюзия — красивая, убедительная, но всё же иллюзия.
Она отстранилась, взяла моё лицо в ладони, заставляя посмотреть в её глаза.
— Но теперь ты свободна. По-настоящему свободна. Можешь выбирать сама, без магии, диктующей, кого хотеть, за кем следовать.
Свободна.
Слово эхом отдавалось в пустоте, где раньше жила связь. Я должна была чувствовать облегчение, радость, победу. Это ведь то, чего я хотела? Освободиться от него, от метки, от зависимости, которая пугала больше любой опасности? Так почему же внутри была только боль — острая, режущая, как осколки стекла, вонзающиеся в сердце с каждым вдохом?
— Где он? — выдавила я сквозь сжатое горло, отстраняясь от Рианны. — Где портал, через который он ушёл? Мне нужно... я должна поговорить с ним. Убедиться, что...
Что что? Что он действительно не чувствует ничего? Что всё было магией? Или что он трус, сбежавший, не дав мне шанса попрощаться?
— Мейв, — позвала Рианна мягко, но в голосе была сталь. — Не надо. Отпусти его. Он сделал выбор, вернулся в свой мир, к своим обязанностям, к своему трону.
Она шагнула ближе, и руки легли на мои плечи, удерживая, не давая броситься к лесу в безумном поиске портала, которого я не найду.
— Ты не нужна ему, дитя. Метка ушла, и он понял, что связывало его — не любовь, не выбор, а проклятие, от которого он, наконец, освободился.
Слова били, но я не отстранялась, не закрывала уши, просто слушала, позволяя правде — или тому, что Рианна называла правдой — проникнуть, осесть тяжестью в груди.
— Но у тебя есть мы, — продолжила она, и голос стал теплее. — Семья. Твоя настоящая семья. Те, кто поймёт тебя, примет, не потребует меняться, прятаться, притворяться кем-то другим.
Слова были тёплыми, утешающими, правильными. Но они не доставали до той пустоты, что зияла в груди, не заполняли её, не облегчали боль.
Я отстранилась от Рианны — резко, жёстче, чем собиралась, — и голос вырвался хриплым:
— Мне нужно... побыть одной. Переварить это. Пожалуйста.
Рианна кивнула, и в глазах мелькнула тревога.
— Конечно, милая. Иди. А потом поговорим.
Я развернулась и побежала — быстро, пока слёзы не хлынули, пока не рухнула прямо здесь, на её глазах.
***
Я шла куда глаза глядят, мимо домов, мимо людей, которые просыпались и здоровались, мимо всего, что напоминало о празднике, о ночи, о нём.
Остановилась только когда лес сомкнулся вокруг плотной стеной, когда дома исчезли из вида, когда осталась только тишина и я сама.
И тогда рухнула на колени.
Слёзы хлынули прежде, чем я успела сдержать их — горячие, жгучие, вырывающиеся из груди вместе с криком, который я зажала ладонью. Тело тряслось от рыданий, таких сильных, что не хватало воздуха, что каждый вдох превращался в хрип, в стон, в звук, который я не узнавала.
Он ушёл.
Просто взял и ушёл, будто ночь ничего не значила. Будто его руки, скользящие по моей коже, его губы, шепчущие моё имя, как молитву, его взгляд — тот самый взгляд, когда он смотрел на меня так, словно я была его спасением, — всё это было ложью.
"Я выбираю тебя", — сказал он.
Солгал.
Боль разлилась по груди, острая и всепоглощающая, точно кто-то разорвал меня изнутри, вырвал сердце голыми руками и оставил истекать кровью. Я прижала руки к рёбрам, сжала так сильно, что ногти впились в кожу сквозь ткань, но физическая боль не могла заглушить ту, что пожирала изнутри.