— Знаю, сейчас больно, — сказала она негромко, и рука легла на мою, сжала. — Но пройдёт. Обещаю. Время лечит. Даже такие раны.
Я не ответила, просто смотрела на воду. Внутри грызла тоска, не давала забыть — его глаза, янтарные, горящие. Его улыбка, редкая, но такая тёплая, когда появлялась. Его упрямство, когда отказывался оставить меня, даже когда я требовала.
Хотелось забыть.
Но не получалось.
Хельга сунула мне в руки охапку синих цветов — колокольчиков, нежных, с тонким ароматом.
— Плети венок. Загадаешь желание, бросишь в воду — сбудется.
Я посмотрела на цветы, потом на неё.
— Серьёзно?
— Абсолютно! — Она плюхнулась рядом на тёплые камни, скрестила ноги. — У меня сработало. Загадала, чтобы Киан храпеть перестал — через неделю Нори дала ему зелье. Теперь тишина!
Она засмеялась, брызнула на меня водой, и капли блестели на солнце, как хрустальные бусины.
Я попыталась улыбнуться. Не вышло.
Сплела кое-как — пальцы путались, венок получился кривой, некрасивый, цветы торчали в разные стороны.
Загадала: Пусть метка сотрется окончательно. Пусть я забуду.
Бросила в реку. Венок закружило, понесло течением, и он плыл всё дальше, пока не исчез за поворотом.
Метка на запястье оставалась — едва заметная, серая, как пепел, но всё ещё там. Достаточно, чтобы напомнить.
Желание не сбылось.
***
На шестой день был ритуал — все женщины собрались на поляне, сплели круг, держась за руки, и пели. Магия поднималась от земли, золотыми нитями обвивала каждую, соединяла в единое целое. Воздух вибрировал, насыщался силой, и волосы вставали дыбом от статического электричества.
Я стояла в кругу, чувствовала, как сила течёт сквозь меня, соединяет с другими, и на мгновение — короткое, обманчивое, — показалось, что я не одна. Что принадлежу этому месту. Что дом здесь, среди этих женщин, которые приняли, не осудили, и не отвергли.
***
Седьмой день. Восьмой. Девятый.
Дни сливались — занятия, ритуалы, разговоры с девушками, которые рассказывали о своих мужчинах, о любви, о том, как хорошо здесь, как безопасно, как счастливо.
И я пыталась поверить. Пыталась раствориться в их беззаботности, в смехе, в лёгкости жизни, где не было угроз, не было врагов, не было ничего, кроме размеренного существования.
Но каждую ночь, засыпая на мягкой постели в доме, который мне выделили, я закрывала глаза и видела его лицо.
Слышала голос: "Я выбираю тебя".
Чувствовала прикосновения — призрачные, несуществующие, но такие реальные, что просыпалась, тянулась рукой, ища тепло рядом, и встречала лишь холодные простыни.
Метка на запястье ощущалась всё слабее, с каждым днём, как затухающая свеча, но не исчезала. Упрямо напоминала, что связь жива, что он где-то есть.
Но где?
Иногда, по ночам, я пыталась дотянуться — закрывала глаза, сосредотачивалась на той нити, что когда-то била в груди живым пульсом, и шептала:
Рован. Ты здесь? Слышишь меня?
Тишина.
Холодная, безжизненная. Как крик в пустоту.
И каждый раз я засыпала с мокрыми от слёз щеками, ненавидя себя за слабость, за то, что не могу просто отпустить, забыть и жить дальше.
***
Но была одна странность.
Девушка.
Я заметила её на третий день — или четвёртый, время здесь размывалось, терялось в череде одинаковых рассветов и закатов.
Тёмные волосы, спутанные, неухоженные, будто она не причёсывалась неделями. Худая, почти изможённая фигура под серым платьем, которое висело мешком, подчёркивая выступающие ключицы, острые плечи. Бледное лицо с глубокими тенями под глазами — карими, тусклыми, безжизненными, точно весь свет давно выгорел.
Она стояла на краю поляны, когда мы все собрались на вечерний ритуал, и смотрела на нас — не участвуя, не подходя, просто... наблюдая.
С таким выражением, что внутри что-то ёкнуло.
Отчаяние. Безнадёжность. Горе, такое глубокое, что казалось, она ходячий мертвец.
Я повернулась к Хельге, сидевшей рядом.
— Кто она? — шепнула, кивая в сторону девушки.
Хельга проследила взгляд, и лицо на мгновение напряглось — едва заметно, мышцы вокруг рта сжались, — но потом расслабилось, и она пожала плечами.
— Аойф, — ответила небрежно, но в голосе прозвучала нотка... чего? Презрения? Жалости? Страха? — Не обращай внимания. Она... сама себя разрушает.
— Что с ней случилось?
Хельга вздохнула, и пальцы сжали край платья.