Может, Аойф просто догадывается. Может, её безумие заставляет видеть заговоры там, где их нет. Может, Рианна говорила правду, и он действительно ушёл — освободился от метки, увидел, что без магии ничего не осталось, и вернулся в Подгорье, не оглянувшись.
И тогда я рискую жизнью ради призрака.
Но связь в груди всё ещё билась — слабо, далеко, но не мертво. И метка на запястье не исчезла совсем. Потускнела, выцвела, но держалась упрямо, точно что-то не давало ей погаснуть окончательно.
Или я обманываю себя. Цепляюсь за соломинку, потому что принять, что он бросил меня, невыносимо.
Не знаю.
Но если есть хотя бы шанс...
Я поднялась, огляделась по комнате.
На полке у окна лежал фонарик, что Нори принесла на второй день. "Чтобы ночью не спотыкалась", сказала она тогда с той пустой улыбкой. Я взяла его, провела пальцем по кнопке. Щелчок — и луч пронзил темноту, высветил пыльный воздух, заставил прищуриться от яркости. Работает. Выключила, сунула в карман платья — глубокий, просторный, фонарик лёг на дно тяжёлым грузом.
На столе лежал нож — кухонный, с деревянной рукоятью, потемневшей от времени и использования. Я взяла его, провела пальцем вдоль лезвия, проверяя. Острое. Стылый металл обжёг кожу даже через лёгкое прикосновение. Нашла старую тряпку на краю стола, обмотала лезвие в несколько слоёв и засунула нож за пояс. Неудобно — рукоять впивалась в бок, металл ощущался даже через ткань, чужеродный, — но держался крепко, не выпадет.
Заплела волосы в тугую косу, дёргая пряди так сильно, что кожа головы заболела.
Серое платье, что я носила последние дни, было достаточно тёмным, неприметным. Менять не стала.
Села на край кровати и стала ждать.
Минуты ползли, как раненые улитки, оставляя за собой липкий след тревоги.
За окном темнело — медленно, мучительно. Последние лучи солнца догорали за горизонтом, окрашивая небо в багровое, потом в густое фиолетовое, потом в чернильное. Звёзды загорались одна за другой — студёные, далёкие, равнодушные свидетели.
Голоса на поляне стихали. Женщины расходились по домам, смех детей затихал, мужчины тушили костёр. Огни в окнах угасали — сначала в дальних домах, потом всё ближе, ближе.
Я сидела неподвижно, руки сжаты в кулаки на коленях, и каждый мускул был напряжён, готов к движению. Сердце билось ровно, но громко — так громко, что казалось, звук эхом разносится по дому, выдаёт мои намерения каждому, кто умеет слушать.
Что если его там нет?
Что если Аойф ошиблась?
Что если иду в ловушку, которую Рианна приготовила, зная, что я не устою, не смогу не проверить?
Но отступать было поздно.
Дверь распахнулась — резко, без стука, без предупреждения, — и я вскочила, сердце бешено заколотилось, кровь ударила в виски.
На пороге стояла Хельга.
Рыжие волосы растрёпаны, выбились из косы, щёки раскраснелись, дыхание сбито, будто она бежала через весь лес. В глазах сияние — радостное, почти лихорадочное.
— Мейв! — воскликнула она, и голос звенел, отдавался в тесном пространстве. — Наконец-то! Весь день тебя ищу! Где ты пропадала?
Она влетела в комнату, и взгляд скользнул вниз, остановился на моих ботинках у двери.
Улыбка дрогнула. Брови сошлись.
— Где ты так испачкалась? — Голос стал осторожным, и она присела на корточки, разглядывая грязь, налипшую толстым слоем на кожу и шнурки. — Это же... это не обычная грязь. Тёмная какая-то. Липкая. Ты глубоко в лес ходила? Одна?
Она подняла голову, и в глазах мелькнуло подозрение — острое, как лезвие.
Ледяная дрожь пробежала по спине. Пальцы инстинктивно дёрнулись к ножу за поясом, коснулись рукояти.
Она знает. Или догадывается.
— Я просто гуляла, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал легко, беззаботно, как у человека, которому нечего скрывать. — Заблудилась немного. Но нашла дорогу.
Хельга смотрела — долго, слишком долго, — и я чувствовала, как её взгляд изучает лицо, ищет трещины, ложь, страх.
Потом она выпрямилась. Лицо разгладилось. Улыбка вернулась — яркая, безмятежная, точно подозрений никогда и не было.
— Ну ладно! — Махнула рукой. — Главное, что вернулась целая и невредимая! А то я уже представляла, как объясняю Рианне, что потеряла тебя в первую же неделю!
Засмеялась — звонко, и звук был слишком громким, слишком радостным в этой тишине.
Потом сунула руку в сумку, перекинутую через плечо, и вытащила сверток, перевязанный атласной лентой цвета слоновой кости.