Но он улыбался.
Лежал в собственной крови и нечистотах, весь в ранах и синяках, — и улыбался. Блаженно, восторженно, точно испытывал величайшее счастье в жизни.
Следующая клетка — мужчина сидел, прислонившись к стене. Моложе первого, но такой же истощённый. Кожа землистого цвета, губы потрескались, глаза запали. Руки скованы над головой, и он тянулся к прутьям, царапал ими камень, оставляя кровавые полосы, и при этом смеялся — тихо, безумно, захлёбываясь.
— Она придёт... она обещала... скоро придёт и даст мне... даст...
Бормотал снова и снова, как мантру.
В третьей клетке мужчина скулил — высоко, жалобно, по-собачьи, — и тёрся о прутья, пытаясь дотянуться до чего-то за ними.
Четвёртый спал, но даже во сне лицо было искажено — то ли болью, то ли наслаждением, губы шевелились, выговаривая имя снова и снова.
Пятый стоял на коленях, раскачиваясь, и пел — хрипло, сломанным голосом, на языке, которого я не знала, но который звучал как молитва или заклинание.
Дальше — больше клеток. Больше мужчин.
Разной степени истощённости.
Одни ещё держались, сохраняли остатки силы, человечности. Другие уже превратились в оболочки, пустые, безумные, что жили только ожиданием следующего прикосновения, следующей капли внимания, за которую отдавали себя целиком.
Вонь стояла невыносимая. Запах смерти, что ещё не пришла, но уже висела в воздухе, ждала своего часа.
Я стояла на последней ступени, и всё внутри меня кричало, билось, требовало развернуться и бежать. Но ноги не слушались. Я искала его.
Янтарные глаза. Рыжие волосы. Широкие плечи.
Рован, где ты? Прошу, будь здесь. Или не будь. Богиня, не знаю, чего хочу больше.
Я двинулась вдоль клеток — медленно, вглядываясь в каждую, в каждое лицо, и руки тряслись так сильно, что отключенный фонарик дрожал.
Первые пять — не он.
Десять — не он.
Пятнадцать.
Может, его нет. Может, Аойф ошиблась.
Надежда и отчаяние боролись в груди, разрывая на части.
Двадцатая клетка.
Я подняла фонарик.
И увидела.
Рован.
***
Он лежал на спине по центру клетки, раскинувшись на холодном каменном полу, словно упал и больше не поднимался. Руки были скованы светящимися цепями — длинными, что тянулись от запястий к стене, покрытыми рунами, которые мерцали тускло-зелёным, пульсировали в такт чему-то невидимому. Запястья окровавлены в тех местах, где магия непосредственно соприкасалась с кожей, въедалась в плоть, оставляя глубокие, воспалённые ожоги, из которых медленно сочилась кровь.
Рубашка была цела, но измята, испачкана грязью, кровью и чем-то ещё, что я не хотела опознавать. На груди виднелись несколько неглубоких порезов — рваных, неровных, будто его переносили сюда не слишком аккуратно, волокли, роняли, поднимали снова. Синяки расползались по скуле, по оголённому плечу, где ткань разошлась — свежие, тёмно-фиолетовые, болезненные даже на вид.
Лицо было бледным, восковым в свете факелов, и скулы выступили чуть резче, чем я помнила, обозначились под кожей острее. Щетина заросла неровно за эти дни — не длинная борода, но достаточно густая, чтобы изменить черты, сделать их жёстче, старше, измождённее.
Но он дышал.
Грудь медленно поднималась и опускалась.
Слёзы хлынули прежде, чем я успела их остановить — горячие, жгучие, затуманили зрение, покатились по щекам.
— Рован, — вырвалось с губ, и голос сломался, задрожал, превратился в хрип. — Рован, это я. Мейв. Я здесь. Слышишь меня?
Он не пошевелился.
Голова склонена, волосы закрывали лицо грязными спутанными прядями.
Я бросилась к клетке, схватилась за прутья — шершавые, ледяные, покрытые ржавчиной, что впивалась в ладони, — потрясла изо всех сил.
— Рован! — громче, отчаяннее, и голос сорвался на крик. — Пожалуйста, открой глаза! Это я!
Железо звякнуло, но не поддалось.
Руки задрожали, пальцы побелели от напряжения, когда я тянула, пыталась разогнуть прутья, но они не двигались, не поддавались.
— Рован, прошу! — Слёзы текли сильнее, голос ломался на каждом слове. — Посмотри на меня! Скажи что-нибудь!
Я опустилась на колени перед клеткой, и руки задрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки, впиться ногтями в ладони до боли, чтобы совладать с истерикой. Протянула правую руку между прутьями — медленно, осторожно. Пока плечо не упёрлось в железо, пока металл не обжёг кожу сквозь тонкую ткань платья, но я дотянулась, пальцы скользнули по студёному каменному полу, потом коснулись его ладони.