Она лежала раскрытой, безвольной, и кожа под моими пальцами была горячей — слишком горячей, лихорадочной, будто внутри бушевал огонь, что медленно сжигал его изнутри.
— Рован, — прошептала я, и голос дрогнул, едва держался. — Это я, Мейв. Прошу, проснись.
Связь в груди дёрнулась — слабо, как натянутая струна, готовая порваться, — но отозвалась. Впервые за дни я почувствовала её живой, пульсирующей, и золото потекло из моих пальцев тонкой нитью, обвило его руку, проникло в кожу, нашло ту часть его магии, что всё ещё была связана со мной.
Слышишь? Я здесь. Вернись ко мне. Прошу. Вернись.
Я сжала его ладонь — крепко, отчаянно, вплела пальцы в его, и держала, не отпуская, вкладывая в прикосновение всё — мольбу, надежду, любовь, что я боялась признать даже себе.
Не оставляй меня. Не сейчас.
Секунда. Вторая. Десять.
Время растянулось, превратилось в вязкую субстанцию, сквозь которую невозможно пробраться.
Ничего.
Потом его пальцы дрогнули.
Едва заметно — подёрнулись, будто во сне, когда тело реагирует на что-то, чего разум ещё не осознаёт.
Я замерла. Дыхание застряло где-то между горлом и грудью.
— Рован? — прошептала так тихо, что едва сама услышала.
Его пальцы медленно — мучительно медленно, точно преодолевая непреодолимое сопротивление, — начали сжиматься. Обхватили мою руку. Слабо, неуверенно, но держали.
Сердце забилось так сильно, что стало больно, отдалось в висках, в запястьях, во всём теле.
— Да, — выдохнула я, и слёзы полились сильнее. — Да, вот так. Я здесь. Держи меня. Не отпускай.
Прошло ещё долгое мгновение — бесконечное, растянутое, полное такого напряжённого ожидания, что казалось, воздух сгустился, стал осязаемым. И его веки затрепетали — сначала слабо, потом сильнее, борясь с чарами, что тянули его обратно в забытье.
Приоткрылись — совсем немного, сквозь щель проглядывало золото радужки, мутное, затуманенное.
Потом шире.
Янтарные глаза открылись полностью — медленно, тяжело, будто каждая секунда стоила невероятных усилий, — и смотрели на меня сквозь пелену, что не хотела отпускать.
Он моргнул. Раз. Другой. Пытаясь прояснить взгляд, сфокусироваться, прорваться сквозь морок.
Рыжие волосы упали на лоб, закрыли половину лица, и он тряхнул головой — слабо, неуверенно, — пытаясь их смахнуть.
Кадык дёрнулся, когда он сглотнул — тяжело, болезненно, точно горло пересохло, и каждое движение причиняло боль.
— Мейв? — прошептал он, и голос был хриплым, надломленным, но в нём было узнавание. — Это... ты?
— Я, — подтвердила я, и голос сломался. — Это я.
Он смотрел на меня долго, непонимающе, пока взгляд не скользнул ниже — на наши сплетённые руки, на прутья клетки, что разделяли нас.
И понимание накатило волной.
Глаза расширились. Лицо исказилось — шок, ярость, ужас, всё вместе.
Он дёрнулся вперёд — инстинктивно, резко, пытаясь дотянуться до меня, обнять, защитить, — и цепи натянулись, звякнули, остановили его, впились глубже в израненные запястья. Руны на них вспыхнули ярче, и магия обожгла, заставила выгнуться от боли.
Его взгляд метнулся наверх, проследил за цепями до того места, где они крепились к стене — светящимися кольцами, покрытыми рунами.
Потом вернулся на запястья. На кровь. На ожоги.
— Что за... — Голос оборвался, стал жёстче, злее. — Какого демона я здесь делаю?! Кто посмел... кто осмелился приковать меня?!
В его глазах вспыхнула яркая, слепая, королевская ярость, и магия в нём дёрнулась, попыталась вырваться, разрушить цепи.
Руны вспыхнули ослепительно, и чары сна ударили снова — волной, подавляющей, заставляя его магию отступить и затухнуть.
Рован застонал, голова откинулась назад, ударилась о стену, и глаза начали закрываться снова.
— Нет! — выкрикнула я, и рука потянулась снова, заставила посмотреть на меня. — Не засыпай! Рован, держись! Не поддавайся!
Он боролся — видела это по напряжению в каждой мышце, по тому, как челюсть сжималась, как зубы скрипели, — пытаясь остаться в сознании, не дать чарам затащить обратно. Но видать эта черная магия была сильнее его воли.