И почувствовала.
Тепло. Совсем крохотное, не больше искры свечи, но живое, пульсирующее, моё.
Наше.
Глаза распахнулись, и хлынули слёзы. Горячие, неудержимые, затопили лицо, размыли всё вокруг.
— Нет... — Голос сломался окончательно, превратился в хрип. — Нет, не может быть... это слишком быстро... слишком рано... я должна была почувствовать, заметить, понять...
Ноги подкосились, и я сползла по стене вниз, села на холодный камень, обхватила колени руками, пытаясь удержать себя, не дать развалиться на части.
Ребёнок. Мы с Рованом будем родителями. У нас будет ребёнок.
Мысль была такой огромной, такой невероятной, что не помещалась в сознании, распирала изнутри, требовала осознания, принятия, но я не могла — не могла вместить всё это разом.
А следом пришла другая мысль — горькая, истерическая, пропитанная жестокой иронией:
Он добился своего.
Смех вырвался — короткий, надломленный, граничащий с истерикой, и я не смогла остановить его, не смогла сдержать.
Он хотел ребёнка всем сердцем, всей душой. Планировал, мечтал снять проклятие, несмотря ни на что.
И получилось.
Проклятие сломано.
Прижав руки к животу, я почувствовала, как слёзы текут сильнее — не от горя, не от страха, а от абсурдности ситуации, от жестокой иронии судьбы, что дала ему то, чего он хотел больше всего, прямо перед тем, как забрать всё.
Но он даже не знает.
Лежит там, в клетке, под тяжёлым магическим сном, скованный божественными кандалами, истерзанный, на грани жизни и смерти.
И не знает, что его проклятие сломано наконец, что мечта, которой он грезил бесконечные столетия, сбылась.
Прямо перед тем, как его убьют на алтаре.
Смех перешёл в рыдание — тихое, надрывное, разрывающее горло, — и я закрыла рот рукой, заглушая звуки, не давая им вырваться громче, эхом отразиться от стен этой проклятой пещеры.
А что будет со мной?
Даже если каким-то невероятным, невозможным чудом мы выживем, вырвемся отсюда, что станет со мной тогда?
Мысль оборвалась на полуслове, потому что не знала, как закончить, не могла представить будущее дальше следующего часа, следующей минуты.
Что будет потом?
Но времени думать об этом не было, потому что Рианна уже оборачивалась к лестнице, взмахивая рукой.
— Сёстры. Спускайтесь. Пора начинать.
И из темноты, откуда она пришла, начали появляться фигуры.
Одна за другой, бесшумно, плавно, как тени, отделившиеся от стен, женщины спускались по каменным ступеням в пещеру. Хельга. Нори. Клэр. Ещё пятеро, чьих имён я так и не узнала за эти дни. Все в тёмных платьях, волосы распущены длинными волнами по спинам, лица безмятежны, пусты, но глаза... глаза горели тем же неестественным светом, что и у Рианны, только слабее, тусклее, как отражение луны в мутной воде.
Они выстроились полукругом позади Рианны — молча, синхронно, как части единого организма, — и никто не произнёс ни слова. Просто стояли и смотрели на меня с одинаковым выражением лиц: восторг, смешанный с благоговением и чем-то голодным, ожидающим.
Рианна повернулась ко мне, и улыбка стала шире, в ней появилось что-то материнское, тёплое, если бы не безумный, лихорадочный блеск в глубине зрачков.
— Я невероятно рада, дочь моя, — продолжила она, и голос зазвенел от искреннего, неподдельного восторга, — что всё вышло именно так. Что ты сама, по собственной воле, по велению своего сердца, отдала нам в жертву своего фейри.
Пауза, и глаза сузились, в них плеснула хищная радость.
— Да ещё и короля! Короля Осеннего Двора!
Она рассмеялась — звонко, радостно, и звук отразился от сводов пещеры, многократно усилился, наполнил пространство до краёв.
— О, Мейв! Ты даже не представляешь, не можешь даже вообразить, какой подарок преподнесла нам всем! Какое невероятное, поистине божественное благословение!
Рианна развела руки в стороны, обращаясь теперь не только ко мне, но и к сёстрам, что стояли за её спиной, к пещере, к самой земле под ногами.
— Король Осеннего Двора! Носитель одной из древнейших кровей фейри, что текут в этом мире! Магия, что пульсирует в его жилах, старше, чем сама эта земля, глубже, чем корни самых древних деревьев! Сильнее, чем всё, что мы пили, что впитывали за последние столетия!
Голос повысился, стал почти экстатичным, наполнился такой силой, что казалось, слова обретают физическую форму, висят в воздухе.