Я наклонилась к Ровану.
Он лежал неподвижно, и в свете луны, что заливала его лицо серебром, он казался не живым человеком, а мраморной статуей, высеченной мастером — прекрасной, холодной, безжизненной.
Глаза закрыты. Ресницы неподвижны — длинные, рыжеватые, отбрасывали тонкие тени на впалые щёки. Губы слегка приоткрыты, потрескавшиеся. На шее билась жилка — медленно, слабо, но билась, напоминая, что он всё ещё здесь, всё ещё жив.
Дыхание едва ощущалось — тёплое, но неровное, хриплое на выдохе, словно каждый вдох давался с трудом и с болью.
Кандалы на запястьях светились тускло-зелёным, руны пульсировали в такт его сердцебиению, и магический сон окутывал плотным коконом, не давал проснуться.
Прости.
Я коснулась его лица ладонью — осторожно, нежно, как касаются чего-то хрупкого, драгоценного, что может разбиться от неосторожного движения.
Кожа под пальцами была холодной, влажной от пота, и щетина кололась, царапала ладонь. Я провела большим пальцем по скуле, смахивая прилипшую грязь, кусочек листа, что застрял в волосах.
Последний раз касаюсь так.
Последний раз вижу его живым.
Если не сработает.
Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди, и ладонь на его лице дрожала, не могла остановить дрожь.
Наклонилась ещё ниже — так близко, что чувствовала его дыхание на своих губах, видела каждую царапину, каждый синяк, каждую крупинку засохшей крови.
Прости.
Если это убьёт нас обоих.
Если обреку нашего ребёнка.
Но другого выхода нет.
Губы коснулись его.
Осторожно. Нежно. И я почувствовала холод его кожи, привкус крови — металлический, горький, — запах земли, меди и чего-то ещё, что было только его, узнаваемого даже сквозь грязь и пот.
Закрыла глаза.
Секунда. Две.
Ничего.
Только холод его губ под моими, только неровное дыхание, что смешивалось с моим.
Не работает.
Ничего не происходит.
Отчаяние накатило волной, начало душить.
Всё зря. План был глупым. Безумным.
Но я не отстранилась. Не могла заставить себя оторваться, потому что это был последний момент, последние секунды, когда он ещё жив, ещё здесь, ещё мой.
А потом...
Глава 20
Что-то шевельнулось.
Не снаружи — внутри. Глубоко в груди, где жила связь, где пульсировала метка, что я поставила на него той ночью, не понимая, не осознавая, что делаю.
Золотая нить дрогнула. Натянулась. Ожила.
И я почувствовала его.
Не тело, не дыхание — его суть. Магию, что текла в жилах, древнюю, мощную, приглушённую сейчас, подавленную кандалами и днями заточения, но всё ещё там, всё ещё живую, пульсирующую где-то глубоко.
Вот она.
Инстинкт сработал раньше мысли — та часть меня, что была лианан ши, хищницей, той, что питается через прикосновение.
Я потянула.
Не рукой — волей. Сущностью. Призвала его магию к себе, как призывают воду из колодца, как втягивают воздух в лёгкие.
И она пошла.
Сначала медленно — тонкой, осторожной струйкой, тёплой, золотистой, что текла через губы, через связь, вливалась в меня по капле.
Вкус на языке изменился — не кровь больше, а что-то сладкое, терпкое, как мёд, смешанный с дымом костра, с осенними листьями, с чем-то диким, лесным, что невозможно описать словами.
Ещё.
Глубже.
Я потянула сильнее, жаднее, и поток усилился, стал шире, горячее.
Магия заполняла меня быстро и стремительно, заливала каждую клетку, каждую жилку, и сила была такой живой, такой первобытной, что захватывало дух.
Больше. Дай мне больше.
Я нырнула глубже — туда, куда не должна была иметь доступа, туда, куда он сам, может быть, не заглядывает часто, — в самое сердце его магии, в корень, в источник.
И там, в самой глубине, не спрятанное, не похороненное, а живущее как неотъемлемая часть его сути, — нашла это.
Зверя.
Не метафору. Не образ в сознании.
Его истинную форму — огромную, свирепую, дикую, ту, которой он был так же естественно, как и человеком. Его магия, его сила, его суть, что он призывал в бою, в охоте, когда нужна была не королевская власть, а первобытная ярость хищника.
Медведь. Волк. Что-то между — слишком большое для волка, слишком быстрое для медведя. Шерсть медная, густая, глаза золотые, полные древней, нечеловеческой мудрости и звериной, неукротимой ярости.