Это была именно та сила, что мне была нужна.
Я потянула её к себе — уже не осторожно, не бережно, а рывком, жадно и отчаянно.
Зверь, дремавший в глубине его сути, вздрогнул, зашевелился, словно почувствовав чужое прикосновение, и медленно поднял голову. Открыл глаза — золотые, горящие изнутри первобытным огнём.
А потом зарычал.
Магия взорвалась — уже не тонкой струйкой, а волной, настоящим цунами, что обрушилось на меня, затопило, смыло всё на своём пути.
Она хлынула через поцелуй — обжигающая, дикая, первобытная, заполнила меня до краёв, перелилась через край и разорвала что-то внутри, ту невидимую грань, что держала меня человеком, цивилизованной и контролируемой.
И моё тело начало меняться.
Его пронзила острая, невыносимая боль, словно каждая кость ломалась и срасталась заново, каждая мышца рвалась и перестраивалась, и каждая клетка трансформировалась во что-то иное, нечеловеческое.
Оторвавшись от его губ, я закричала — не смогла сдержать крик, — но звук вырвался не человеческим.
Рычанием. Воем. Низким, гортанным, что прокатился по поляне эхом и заставил толпу ахнуть и в ужасе отшатнуться.
Руки, что лежали на камне алтаря, начали удлиняться, утолщаться, и кости трещали под кожей, что натягивалась и темнела. Пальцы искривились, а из-под ногтей проступили длинные, изогнутые когти, острые, как лезвия.
Шерсть пробивалась сквозь кожу — медная, густая, мягкая и жёсткая одновременно, — разрывая ткань платья, что трещало по швам и падала клочьями на траву.
Позвоночник выгнулся, и я рухнула на четвереньки, больше не в силах стоять на двух ногах, не в силах удержать человеческую форму.
Лицо горело, кости черепа двигались, перестраивались под невидимым давлением. Челюсть расширилась, вытянулась, и я чувствовала, как зубы становятся длиннее, острее, превращаются в хищные и смертоносные клыки.
Уши удлинились, поднялись, заострились, и мир вокруг взорвался звуками — тысячи сердцебиений, дыханий, шорохов, скрипов, что я не слышала секунду назад, но теперь они оглушали, наполняли голову до предела.
А следом хлынули запахи. Не просто запахи, а целая вселенная ароматов: страх толпы — кислый, едкий. Пот Рианны — холодный, металлический. Дым факелов — горький, смолистый. Кровь Рована на алтаре — сладковатая, опьяняющая, а земля под лапами пахла влагой, жизнью и богатством.
Зрение обострилось. Цвета стали ярче, контрастнее, и каждая деталь прорисовалась с чёткостью, что была почти болезненной. Я видела каждую морщинку на лице Рианны, каждую дрожь ресниц у Хельги, каждую каплю пота на лбу женщин в первом ряду.
Трансформация завершилась за считанные секунды, может меньше, хотя казалось, прошла целая вечность.
Я встала на четыре лапы — мощные, устойчивые, — и тело моё стало огромным, в три раза больше человеческого, покрытое густой медной шерстью, что переливалась в лунном свете.
Хвоста не было — это была не совсем волчья форма, но и не совсем медвежья. Что-то среднее, что-то древнее, что существовало ещё до того, как мир разделил зверей на виды.
Медленно повернув голову, я посмотрела на Рианну — но уже не женскими глазами.
Глазами зверя. Хищника. Того, кто знает лишь одно: защищать своих и убивать тех, кто им угрожает.
Рианна стояла неподвижно, и на её лице застыл шок — чистый, неподдельный, абсолютный.
Рот приоткрыт, глаза расширены, а руки, что всегда были так уверенны, так властны, дрогнули и поднялись в защитном жесте.
— Невозможно, — выдохнула она, и голос её дрожал, ломался. — Ты не можешь... это форма оборотня... только мужчины фейри способны... только королевская кровь даёт такую силу... ты не...
Она не договорила.
Потому что я зарычала.
Низко. Угрожающе. Звук вырвался из моей груди, прокатился по поляне, как раскат грома, и заставил землю под лапами мелко вздрогнуть.
Толпа отшатнулась. Женщины закричали, схватили детей и попятились. Мужчины сначала замерли, их пустые лица не выражали эмоций, но тела инстинктивно отходили, повинуясь первобытному страху перед хищником.
Хельга, стоявшая рядом, задохнулась, попыталась отпрыгнуть, но я была быстрее. Развернулась к ней резко, молниеносно, и морда оказалась в дюймах от её побелевшего лица.
Распахнула пасть, обнажила клыки и зарычала — прямо ей в лицо, во весь голос, вкладывая всю ярость, что копилась за дни унижений, манипуляций, её восторженных рассказов о пытках Рована.