Рана в боку сильно кровоточила, стрелы торчали в плече, но зверь не обращал внимания — боль была неважна, имела значение только цель.
Медленно, тяжело дыша, окровавленный, израненный, но непобеждённый, зверь развернулся.
К Рианне.
Она стояла одна теперь — без воительниц, без армии, без защиты.
Только она и зверь.
И на лице был не страх больше.
Ярость. Абсолютная, холодная, всепоглощающая.
— Ты обезоружила их, — прошипела она, и голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Моих лучших. Моих верных.
Магия взорвалась вокруг неё — последний раз, отчаянно, всей силой, что накопила за столетия.
— Тогда умри, дочь моя! Раз не хочешь быть сосудом добровольно — умри, и я найду другую! Сколько понадобится! Но ТЫ. НЕ. РАЗРУШИШЬ. МОЙ. ПЛАН!
Тьма хлынула — не нитями больше, не попыткой контроля.
Волной чистой, убийственной магии, что несла не подчинение.
Смерть.
Зверь зарычал и прыгнул навстречу. Прямо в эпицентр тьмы.
***
Тьма и зверь столкнулись в воздухе.
Взрыв был таким мощным, что ударная волна прокатилась по поляне, снесла ближайшие факелы, погасила их разом, согнула деревья на краю леса, сорвала листья, что закружились вихрем.
Земля треснула — глубокие расселины побежали от эпицентра во все стороны, как паутина, расползлись под ногами последних, кто ещё остался на поляне, заставили их кричать, падать, ползти прочь.
Я упала — тяжело, и тело покатилось по траве, врезалось в основание алтаря, и боль пронзила бок, где уже зияла рана от меча.
Удар выбил воздух из лёгких, и я застыла на мгновение, пытаясь отдышаться, справиться с болью, что разливалась волнами по всему телу.
И тогда услышала.
Звук — тихий, мерный, капающий, почти незаметный на фоне криков, стонов раненых воительниц, треска догорающих факелов.
Кап. Кап. Кап.
Взгляд метнулся вверх — на алтарь, на Рована, что лежал распростёртым на камне, прикованным цепями за руки и ноги.
И увидела.
Кандалы на его запястьях светились ярче — не тускло-зелёным больше, каким были всё это время, а ярко-красным, пульсирующим в такт сердцебиению, что билось где-то глубоко в камне под ним, в самой земле.
Руны двигались быстрее, текли по металлу живыми змейками, сплетались, расплетались, и там, где они соприкасались с его кожей, кожа чернела, трескалась, кровоточила.
Не сильно. Не смертельно — пока. Но капля за каплей кровь стекала — по рукам, по желобам, что были вырезаны на краях алтаря специально для этого, капала вниз, на землю, тёмную и жадную.
Кап. Кап. Кап.
Медленно. Неумолимо.
Тьма Рианны не рассеялась полностью — всё ещё висела вокруг, сгустилась снова, обвила, начала душить, сжигать, проедать шерсть, кожу, пытаясь добраться до плоти, до костей, до самой сути.
Зверь взвыл — не от боли, от ярости, что магия посмела причинять боль, посмела касаться того, кто принадлежал мне, кто был под моей защитой.
Он рванулся изнутри, вырвался, и сила взорвалась Красная. Горячая. Живая, как кровь, что текла из ран.
Она хлынула волной, смыла тьму, как цунами смывает песок, и воздух очистился, стал прозрачным.
Я поднялась на лапы — пошатываясь, и кровь капала, оставляя за собой красный след, но держалась, не упала.
Рианна стояла в нескольких метрах, и лицо было бледным, осунувшимся, волосы растрепались, прилипли ко лбу от пота, платье порвано от взрыва магии, где проступала кровь из царапин, что осколки камня оставили, когда земля раскололась.
Она дышала тяжело — так же тяжело, как я, — и магия вокруг неё мерцала слабее, тусклее, чем раньше.
— Сильнее, чем думала, — выдавила она сквозь стиснутые зубы. — Гораздо сильнее.
Подняла руки снова, но движение было медленнее, неувереннее, и пальцы дрожали — едва заметно, но дрожали.
— Но это ничего не меняет. Ты истекаешь кровью, дочь моя. Раны множатся. Ещё несколько минут, и обессилеешь. Упадёшь. А я добью.
Она шагнула вперёд, и тьма начала сгущаться снова — медленнее, слабее, но неуклонно.
— Сдавайся. Прими судьбу. И я закончу быстро. Безболезненно.
Зверь зарычал в ответ — отказ, презрение, угроза.
Никогда.
Я пригнулась, мышцы напряглись, готовясь к последнему прыжку, к финальной атаке, что решит всё — или убью её, или она убьёт меня, но другого выхода не было, не оставалось ничего, кроме этого.
И тогда земля содрогнулась.
Не от рычания. Не от магии.
От чего-то другого. Чего-то большего.