Сняв последнюю цепь, он выпрямился, и лицо стало серьёзнее.
— Ты ранена, тебе нужна помощь. Много помощи. А для этого нужно, чтобы ты вернулась в себя, Мейв.
Произнеся моё имя, он посмотрел прямо в глаза зверя.
— Знаю, страшно. Знаю, зверь помог выжить, и отпустить контроль кажется опасным. Но он нужен тебе. Сейчас. Живой. А для этого нужна человеческая форма, человеческие руки, чтобы остановить кровь, дать магии восстановиться.
Голос стал тише, убедительнее.
— Так что прошу. Вернись. Для него. Для себя.
Зверь смотрел, и где-то глубоко, там, где человеческое сознание пряталось, свернувшись, сжавшись до размеров искры, зашевелилось что-то.
Он прав.
Нужно вернуться.
Отпусти. Вернись. Ради него.
Команда пришла не извне — изнутри, из той крошечной искры сознания, что всё ещё была мной, Мейв, женщиной, что любила больше, чем боялась умереть.
Я призвала человеческое — осторожно, нежно, боясь, что зверь не отпустит, будет цепляться, рычать, защищая единственное, что помогло выжить.
Но он не сопротивлялся.
Отступил легко, почти с достоинством, словно выполнил свою задачу, защитил, и теперь уступал место той, кому это тело принадлежало по праву.
Человеческое сознание хлынуло обратно, заполнило каждый уголок, вытесняя звериное, и вместе с ним вернулись мысли — не простые инстинкты "бей", "беги", "защищай", а сложные, многослойные, полные сомнений, страхов, надежд.
Тело начало меняться.
Не так мучительно, как в первый раз, когда каждая кость ломалась, каждая клетка разрывалась, переписывалась заново. Теперь трансформация шла мягче, быстрее, словно тело запомнило обе формы и путь между ними был проложен, протоптан, не требовал прорубаться сквозь боль и сопротивление.
Шерсть втянулась под кожу — медная, густая, исчезла, оставив только гладкую, бледную кожу, исцарапанную, покрытую ссадинами, но человеческую. Когти укоротились, истончились, превратились обратно в ногти — сломанные, окровавленные, но свои. Морда сжалась, сплющилась, кости лицевого черепа встали на место с глухими щелчками, и нос, губы, подбородок вернули привычные очертания.
Позвоночник выпрямился — болезненно, тянуще, но выпрямился, и я рухнула на колени, согнувшись пополам, тяжело дыша, пытаясь привыкнуть к тому, что тело снова было человеческим, маленьким, хрупким после мощи звериной формы.
Голая. Окровавленная. Дрожащая.
И боль ударила волной, всей массой разом.
Каждая рана, что воительницы нанесли в бою, вспыхнула одновременно, словно кто-то поднёс факел к коже: меч, что вошёл глубоко в бок, прорезал мышцу, задел ребро; кинжал в бедре, что пронзил насквозь; стрела в плече, древко всё ещё торчало, застряло; десятки порезов, царапин, ссадин по всему телу, и из каждой текла кровь — горячая, липкая, не останавливающаяся.
Слишком много крови.
Слишком много ран.
Я падала — вперёд, беспомощно, и не было сил даже выставить руки, чтобы смягчить удар.
Но чьи-то руки подхватили — крепко, уверенно, не дали удариться о камни, о траву.
— Эй, эй, полегче, — голос мужчины, близко у уха, обеспокоенный, но твёрдый. — Не вздумай сейчас терять сознание. Рано ещё. Слишком рано.
Опустив меня на траву, он придержал голову одной рукой, а другой стянул с плеч плащ и накрыл меня, после чего присвистнул, оглядывая раны, что кровоточили, окрашивая ткань.
— Ну и влипла же ты, — пробормотал он, и хотя голос звучал легкомысленно, пальцы, что проверяли пульс на шее, дрожали. — Драться с целым отрядом в одиночку. — Присвистнул. — Либо очень храбрая, либо совсем безумная. Склоняюсь ко второму. Но в любом случае очень подходишь нашей безумной семейке.
Голос доносился откуда-то издалека, сквозь нарастающий шум в ушах — гул, похожий на шелест волн, что накатывают на берег, поглощая всё остальное.
Я попыталась ответить — губы шевельнулись, но слова застряли где-то в горле, не вышли, превратились в хрип.
Холод пополз по телу — медленно, неуклонно, замораживая конечности, пальцы, руки, ноги, поднимался выше, к груди, к сердцу.
Умираю.
Теряю слишком много крови, и магии не хватает залечить.
Прости, малыш. Прости, что не смогла защитить нас лучше.
Мир начал темнеть по краям — не резко, постепенно, чернота наползала, сужая зрение до тоннеля, что становился всё меньше, короче.
Из горла вырвался хриплый вдох — последний, которым я смогла наполнить лёгкие, — но воздух был таким холодным, таким тяжёлым, что не помещался, застревал где-то на полпути.