Выдохнуть не получилось.
Грудь застыла, замерла, и сил вдохнуть снова не было.
Голова закружилась, наклонилась в сторону, и я почувствовала, как начинаю заваливаться, но руки удержали, не дали упасть окончательно.
Сквозь темнеющее, расплывающееся зрение, словно смотрела сквозь мутное стекло, увидела движение.
Кто-то бежал через поляну — быстро, отчаянно, серое платье развевалось за спиной, как крылья, седые волосы растрепались, падали на лицо.
Дейрдре.
Она бежала, спотыкаясь о тела, о камни, падала на колени, поднималась, бежала дальше, и лицо было искажено таким ужасом, таким всепоглощающим страхом, что даже сквозь темноту я узнала это выражение.
Губы шевелились, выкрикивали что-то — моё имя, может, или мольбу, или заклинание, — но звука не доносилось, только беззвучное движение рта, и руки протягивались, тянулись, пытались достать, но расстояние было слишком велико.
Позади неё, на алтаре, дёрнулся Рован.
Резко, судорожно, всем телом разом, словно невидимый кнут ударил, вырвал из остатков магического сна, что держал после снятия кандалов.
Веки распахнулись — широко, и янтарные глаза, ясные теперь, без малейшей пелены, метнулись по поляне — по пеплу, по телам, по опустевшему пространству, где была статуя, — искали, пока не нашли.
Меня.
Окровавленную, завёрнутую в чужой плащ, в руках Лиса.
Лицо исказилось так, что на мгновение он перестал быть похожим на себя — шок, ужас, первобытный, животный страх, что стирал всё остальное, оставлял только одно: она умирает.
— МЕЙВ! — Голос взорвался, разорвал тишину, эхом ударился о деревья, вернулся многократно усиленным.
Он сорвался с алтаря — неловко, не рассчитав, что ноги ослабли, — упал на колени, ударился о камень, но поднялся, пошатнулся, сделал шаг.
Ещё шаг.
— НЕТ! НЕ СМЕЙ! МЕЙВ, ОТКРОЙ ГЛАЗА!
Побежал — спотыкаясь, падая на руки, поднимаясь, снова падая, но бежал, и каждое движение стоило усилия, но он не останавливался, и в глазах был такой ужас, такое отчаяние, что сердце, ещё бившееся где-то в груди слабо, пропустило болезненный удар.
Прости.
Прости, что не смогла остаться.
Что оставляю тебя одного.
Дыхания не было. Грудь не поднималась.
Темнота наползала, и я уже почти ушла в неё, готовая отпустить, — но вдруг чьи-то руки вырвали меня из объятий Лиса.
Грубо. Отчаянно. Яростно.
— НЕТ! — Голос, что я узнала бы среди тысяч, сорванный, надломленный, полный такого первобытного ужаса, что даже сквозь темноту достиг меня. — НЕ СМЕЙ! МЕЙВ, СЛЫШИШЬ?! НЕ СМЕЙ УХОДИТЬ!
Рован. Это был Рован.
Он прижал меня к груди — крепко, отчаянно, словно мог удержать силой рук, не дать душе уйти, и я чувствовала, как его сердце колотится — быстро, панически, как дрожат руки, что держали.
— Вернись. Прошу. Вернись ко мне. — Голос сорвался. — Не оставляй меня. Не сейчас. Не после всего.
Губы прижались к моему лбу — горячие, влажные, и я поняла, что он плачет.
Рован. Король, что не знал слёз столетиями, плакал.
Надо мной.
— Я не отпущу тебя, — прошептал он, и слова дрожали, ломались. — Слышишь? Не отпущу. Даже если придётся вырвать тебя из лап самой Смерти.
Рот прижался к моему — отчаянно, грубо, и он выдохнул в меня, пытаясь вдохнуть жизнь обратно, отдать то, что осталось от его магии, от его силы.
Тепло вспыхнуло — слабое, мерцающее, но оно было.
Искра. Крошечная искра в темноте.
И я ухватилась за неё.
Не отпущу. Ты не отпустишь — и я не отпущу.
Останусь. Для тебя. Ради тебя. Ради нас и нашего малыша.
Грудь дёрнулась. Вздох вошёл — хриплый, болезненный, но вошёл.
— Вот это уже лучше, — донёсся голос Лиса откуда-то сбоку, и в нём прорезалось облегчение, что он пытался скрыть под привычной иронией, но не смог. — Продолжай дышать, пожалуйста. Это, знаешь ли, довольно важно для продолжения существования.
Эпилог
Сознание возвращалось медленно, по крупицам, словно кто-то собирал меня заново — мысль за мыслью, ощущение за ощущением, память за памятью.
Сначала было только тепло.
Мягкое, обволакивающее, приятное, так непохожее на холод, что был последним, что я помнила перед темнотой.
Потом запах — дерево, дым, что-то хвойное и травяное, пряное, знакомое, хотя я не могла сразу понять, откуда знаю.