Звуки пришли следом — тихие, приглушённые: потрескивание огня в камине, шелест ткани, чьё-то ровное, глубокое дыхание рядом.
Ощущение тела вернулось последним — тяжесть конечностей, мягкость под спиной, одеяло, накрывающее до подбородка, и тупая, ноющая боль, что пульсировала в боку, в плече, в бедре, напоминая о ранах, но не острая, не невыносимая, а приглушённая, словно кто-то позаботился, залечил худшее.
Веки были такими тяжёлыми, что казалось, кто-то положил на них камни, но я заставила — медленно, с усилием, преодолевая сопротивление, — и они приоткрылись.
Потолок.
Деревянный, с резными балками тёмного дерева, что переплетались, создавая сложный узор из листьев, ветвей, животных, застывших в древесине. Между балками виднелась роспись — тусклая в полумраке, но различимая: осенний лес, багряные и золотые листья, олени между деревьями, луна, что висела над всем этим, полная, серебристая.
Знакомо.
Я попыталась повернуть голову — осторожно, боясь, что закружится, что боль вспыхнет, — и получилось, медленно, но получилось.
Комната.
Большая, просторная, залитая мягким, золотистым светом, что исходил от камина слева, где огонь потрескивал, танцевал, отбрасывал живые тени на стены.
Стены были из того же дерева, что и потолок, покрыты гобеленами — огромными, от пола до потолка, изображающими сцены охоты, битв, праздников, всё в тёплых, осенних тонах.
Мебель — массивная, резная, старинная, но ухоженная: шкаф в углу, комод у противоположной стены, два кресла у камина, стол, заваленный книгами и свитками.
И кровать, на которой я лежала.
Широкая, с высоким резным изголовьем, покрытая мягкими мехами, шерстяными одеялами, подушками, что пахли травами — лавандой, шалфеем, чем-то ещё, успокаивающим.
И рядом, на стуле, придвинутом вплотную к краю кровати, сидел Рован.
Склонившись вперёд, он держал мою руку в обеих своих — крепко, не отпуская, даже во сне, — и голова покоилась на краю кровати, рядом с моей рукой, лицо повёрнуто в сторону, и дыхание было ровным, глубоким.
Спал.
Впервые за всё время, что я знала его, выглядел не королём, не воином, не хищником.
Просто уставшим мужчиной, что дремал неловко, в неудобной позе, не разжимая хватку, боясь отпустить.
Лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли тёмные круги, глубокие, почти синие, выдающие бессонные ночи. Щетина заросла неровно, местами гуще, местами реже, и волосы растрепались, падали на лоб, спутались. На скулах проступали следы ссадин, царапин, почти зажившие, но ещё видные.
Одет просто — льняная рубашка, расстёгнутая у горла, помятая, тёмные штаны, и босые ноги, он выглядел так... человечно, так устало, так моим, что горло сжалось, и слёзы подступили.
Он здесь.
Жив.
Мы оба живы.
Память хлынула — поляна, Рианна, статуя, воительницы, кровь, боль, темнота.
Всё кончилось. Мы выжили.
Пальцы дрогнули в его ладонях — слабо, едва заметно, но этого хватило.
Рован дёрнулся, голова приподнялась резко, и глаза распахнулись — мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию, как просыпаются те, кто привык к опасности, кто столетиями спал вполглаза.
Янтарный взгляд метнулся по комнате — инстинктивно проверяя угрозы, — потом упал на моё лицо.
И замер.
Секунда тишины, пока осознание приходило, пока он понимал, что видит не сон, не иллюзию.
Потом лицо изменилось — напряжение стекло, сменилось таким облегчением, такой всепоглощающей радостью, что на глазах выступили слёзы.
— Мейв, — выдохнул он, и голос сломался, задрожал. — Ты... ты проснулась... наконец-то...
Не отпуская мою руку, он поднялся со стула, склонился над кроватью, и свободная рука коснулась моего лица — нежно, осторожно, как касаются чего-то невероятно хрупкого, драгоценного, что может разбиться.
Пальцы прошлись по щеке, скользнули к виску, убрали прядь волос, застрявшую на лбу.
— Три дня, — прошептал он, и голос дрожал. — Ты спала три дня. Целителя приводили дважды в день, магию вливали, раны закрывали, но ты не просыпалась, и я... я начал думать, что не вернёшься, что потеряла слишком много крови, что я не успел, не смог защитить...
Голос оборвался, и он закрыл глаза, прижался лбом к моему, и дыхание было неровным, рваным.
— Думал, потерял тебя, — выдавил он, и голос треснул на последнем слове. — Навсегда.
И даже... даже не успел сказать...
Губы прижались к моим волосам, ко лбу, к вискам — отчаянно, жадно, словно проверяя, что я реальна, что всё ещё здесь.