Дыхание сбилось. Он наклонился ближе, прижал мою руку к губам, поцеловал костяшки пальцев.
— Так что если в твоей голове поселился страх, что ты мне нужна, только из-за ребёнка, выгони его. Сейчас. Навсегда. Потому что это ложь. Ты нужна мне. Только ты. Всегда была. Всегда будешь.
Слёзы текли, и я не останавливала их.
— Я боялась, — призналась я хрипло. — Что как только проклятие снимется, ты уйдёшь. Вернёшься к своей жизни, ко двору, к обязанностям. А я останусь... просто женщиной, которой воспользовались.
Рован покачал головой, и на губах появилась печальная улыбка.
— Никогда. Даже если бы захотел, не смог бы. Метка связала нас, Мейв. Не просто магически. Глубже. Души переплелись так, что разорвать невозможно, не разрушив обоих. Ты часть меня теперь. Как дыхание. Как сердцебиение.
Он лёг рядом — осторожно, не потревожив, не задев раны, — и обнял, притянул к себе, и лицо уткнулось в мои волосы.
— Так что ты застряла со мной. Навсегда. В моём осеннем королевстве, нравится тебе это или нет.
Я засмеялась — тихо, всхлипывая, — и обняла его в ответ, насколько позволяли силы.
— Нравится, — прошептала я. — Очень нравится.
Мы лежали так, обнявшись, и мир за окном мог рушиться, меняться — не важно, пока мы вместе.
Через какое-то время он отстранился и посмотрел мне в глаза — долго, внимательно, словно запоминал каждую черту заново.
А потом губы дрогнули, и усмешка тронула уголки — лёгкая, но настоящая.
— Кстати, — пробормотал он, и в голосе прорезалась та ирония, что я не слышала целую вечность, — тебе очень идут острые ушки.
Я моргнула.
— Что?
Его рука поднялась, коснулась моего уха — осторожно, нежно, — и я почувствовала.
Кончик был острым. Слегка, едва заметно, но заострённым.
Не человеческим.
— Трансформация, — пояснил он, и усмешка стала шире. — Оставила след. Уши заострились. Слух теперь чуть острее, чем у обычного человека. И глаза...
Он провёл большим пальцем под моим глазом.
— Золотой ободок вокруг голубой радужки. Тонкий, но видимый.
Я задохнулась.
— Я... я стала...
— Немного фейри, — закончил он. — Магия изменила тебя. Навсегда. Ты больше не совсем лианан ши, Мейв.
Пауза.
— Но и не совсем фейри. Что-то между. Что-то новое.
Усмешка стала мягче, нежнее.
— Моя королева. Единственная в своём роде.
***
Раны зажили быстрее, чем ожидалось — близость Рована, его прикосновения ускоряли процесс, и уже через неделю я могла вставать, ходить по комнате, хотя Рован смотрел так, словно я могла рассыпаться от любого неловкого движения.
Ещё через несколько дней я почувствовала это. Что-то новое. Другое. Не магия лианан ши, что питалась эмоциями, прикосновениями, близостью.
Что-то первобытное, дикое, что пульсировало глубоко в груди, в костях, в самой крови.
Зверь.
Часть его магии, что я взяла той ночью на поляне, не ушла, когда я вернулась в человеческую форму.
Осталась. Прижилась. Слилась с моей сущностью.
И теперь я чувствовала её постоянно — золотое, горячее присутствие, что дремало под кожей, готовое проснуться, когда понадобится.
Сила. Звериная, первобытная, неукротимая.
Рован заметил это раньше меня — увидел, как я застываю, прислушиваясь к чему-то внутри, как вздрагиваю, когда что-то шевелится в глубине.
И начал учить.
Упражнения. Медитации. Практика.
Как призывать магию зверя, не теряя себя. Как контролировать, не давая ей поглотить. Как балансировать между человеческим и звериным, не становясь ни тем, ни другим полностью.
Пока я не научилась — призывать силу одной мыслью, ощущать её течение, направлять, гасить так же легко, как зажигаю свечу.
А ещё он показал, как вернуть звериную форму.
— Не бойся её, — сказал он, когда мы стояли в лесу за замком, под осенними деревьями. — Она часть тебя теперь. Навсегда. Не враг. Союзник.
Я попробовала — осторожно, призвав зверя, — и трансформация прошла легко, почти без боли.
Стоя на четырёх лапах, покрытая медной шерстью, я посмотрела на него, и он улыбнулся.
— Красивая, — прошептал он и, трансформировавшись сам, встал рядом — огромный, тёмно-рыжий, с золотыми глазами.
Мы побежали вместе — через лес, под луной, и впервые за долгое время я чувствовала себя... свободной.
А потом пришла ночь, когда мы были одни, без целителей, без слуг, что проверяли каждый час, не нужно ли что-то. Без Алистора, что решил на время погостить у отца и, как он выразился с характерной усмешкой, "ближе познакомиться с женщиной, что умудрилась приручить неприручаемого".