Губы раскрылись, и слово вырвалось:
— Мейв.
Не вопрос, не оправдание — просто имя, выдохнутое так, словно оно обжигало язык. Как проклятье, что нельзя снять. Как благословение, что нельзя удержать.
Брюнетка обернулась к нему, нахмурившись:
— Эндрю?
Он не ответил, не посмотрел на неё — только на меня, с таким выражением в глазах, что что-то внутри дрогнуло, но не сломалось.
Я не ждала, не стала слушать, что он скажет. Да и какая мне разница.
Развернулась — плавно, спокойно, словно только что зашла не в тот кабинет и теперь исправляла ошибку, — и направилась к двери. Спина прямая, плечи расправлены, шаг уверенный.
— Мейв.
Голос снова — тише, надломленнее.
Я не обернулась.
Дверь закрылась за мной шёпотом. Шла к лифту, слыша, как за спиной скрипнула дверь кабинета, как по ковровому покрытию заскользили босые шаги:
— Мейв, подожди... прошу...
Голос донёсся приглушённо, отчаянно.
Я нажала кнопку лифта.
Двери раздвинулись — мгновенно, словно ждали.
Вошла, обернулась.
Эндрю стоял в коридоре — рубашка расстёгнута, волосы растрепаны, босиком, и тянул руку ко мне, словно мог дотянуться через расстояние.
Наши взгляды встретились — на секунду, не больше.
И я увидела в его глазах всё, что он не сказал вслух: прости, не уходи, дай шанс.
Я не ответила.
Нажала кнопку.
Двери закрылись — медленно, неумолимо, — отрезая его фигуру, стирая из вида.
И я выдохнула.
Свободна.
***
Я вышла, и холодный осенний воздух ударил в лицо, принёс запах дождя, опавших листьев.
И тогда увидела его.
Рована.
Он стоял у тротуара — в длинном тёмном пальто, что развевалось на ветру, руки в карманах, и на губах играла усмешка.
Я замедлила шаг, остановилась в нескольких метрах, окинула взглядом — с головы до ног, медленно, оценивающе.
Он выглядел... почти человеческим.
Пальто скрывало руны. Волосы казались темнее, чем обычно. Уши спрятаны гламуром — выглядели округлыми, обычными.
И что-то внутри взбунтовалось.
Рован шагнул навстречу, и усмешка стала хищной, довольной.
— Ну что? — Голос был низким, с ноткой триумфа. — Справилась?
Я подошла вплотную, и ладони легли на его грудь — поверх пальто, чувствуя тепло, что исходило от него даже сквозь ткань.
— Ты прекрасен, — сказала я, поднимаясь на носки, и губы почти коснулись его. — Но есть одна проблема.
— Какая? — Дыхание участилось, и руки скользнули на мою талию.
— Ушки, — выдохнула я, и зубы прихватили мочку его уха — округлую, человеческую, скучную. — Спрятанные под гламуром. Мне они не нравятся.
Я провела языком по краю уха, где должна была быть острая, заострённая линия.
— Верни их, — прошептала я. — Настоящие. Твои. Немедленно.
Рован замер, и по телу пробежала дрожь.
— Здесь? — Голос стал ниже, опаснее. — Посреди Дублина?
— Мне плевать на Дублин, — выдохнула я. — Хочу видеть тебя. Настоящего.
Он зарычал — низко, довольно, и магия вспыхнула.
Гламур треснул, рассыпался, и уши изменились — удлинились, заострились, поднялись, проступая сквозь волосы.
— Вот так, — прошептала я, проводя пальцем по острому кончику. — Гораздо лучше.
Рован поднял меня — резко, властно, прижал к себе так, что ноги оторвались от земли.
Поцеловал жадно, требовательно, всепоглощающе, и я ответила так же, забывая, что стоим посреди улицы, что люди проходят, оборачиваются, что мир существует вокруг.
Оторвавшись, он прижался лбом к моему, тяжело дыша.
— Домой, — прорычал он. — Сейчас же. Или сорвусь прямо здесь.
— Домой, — согласилась я, смеясь и задыхаясь.
Магия взорвалась — не постепенно, мгновенно, золотая волна накрыла, и мир исчез.
Мелькнули цвета, огни, пространство сжалось, потом расширилось.
И мы материализовались в его комнате — нашей комнате, — где камин горел, ожидая, где кровать была заправлена, готова.
Рован не медлил, не тратил время на слова.
Опустив меня на меха, он стянул пальто, рубашку, и мои руки помогали — торопливо, нетерпеливо, стягивая ткань, обнажая кожу, шрамы, мускулы, его.
Одежда полетела на пол — его, моя, всё вперемешку, и когда мы оказались обнажены полностью, он замер, глядя на меня.
Рука легла на живот — осторожно, благоговейно, — где ещё не было заметно, но он чувствовал, знал.
— Наш ребёнок, — прошептал он, и голос дрожал. — Наше чудо.