Музыка оборвалась на полуноте — органист замер, пальцы застыли над клавишами.
Повисла абсолютная, оглушающая, звенящая в ушах тишина.
Гости замерли — кто-то с открытыми ртами, кто-то привстал, пытаясь увидеть, что происходит.
Я остановилась.
Не оборачиваясь.
Не в силах пошевелиться.
Потому что воздух ИЗМЕНИЛСЯ.
Стал тяжёлым, плотным. Насыщенным запахом — дыма, осенних листьев, влажной земли, чего-то дикого и древнего, чего-то, что не принадлежало этому миру.
В животе вспыхнул жар — внезапно, яростно, как пламя, брошенное на сухую траву.
Невидимая струна в груди ДЁРНУЛАСЬ — так сильно, что я задохнулась, согнувшись пополам.
— Мейв! — Дейрдре схватила меня за плечи. — Мейв, что с тобой?
Я не ответила.
Не могла.
Потому что ощущение накатило волной — всепоглощающее, беспощадное, заполняющее каждую клетку тела.
Узнавание.
Тяга.
ГОЛОД.
Словно что-то внутри меня проснулось окончательно — рванулось вперёд, к источнику того запаха, того присутствия, которое ворвалось в церковь.
Я обернулась.
Медленно.
Нехотя.
Словно тело уже знало, что я увижу, но разум отчаянно пытался не верить.
И увидела его.
***
Он стоял в дверном проёме — высокий, широкоплечий, почти обнажённый, силуэт вырезан чёткими линиями на фоне яркого дневного света, льющегося сзади.
Свет обтекал его фигуру — золотым ореолом, словно солнце само склонилось перед ним.
На бёдрах была только узкая повязка из выделанной кожи, расшитая золотыми рунами, которые пульсировали мягким светом — медленно, в такт сердцебиению. Торс обнажён — широкая грудь, рельефные мышцы пресса, покрытые теми же рунами, вьющимися спиралями и линиями от запястий вверх по предплечьям, через плечи, по груди, опускаясь к животу и исчезая под краем кожаной повязки. Руны были живыми — светящимися изнутри золотым и алым светом, пульсирующими, словно дышащими вместе с ним.
Босые ноги на каменном полу — широко расставлены, уверенно, как у хищника, готового к прыжку.
Накидка из ткани цвета осени — золотой, алой, медной, с вплетениями бордо и охры — небрежно накинута на одно плечо, ниспадает тяжёлыми складками, открывая спину, покрытую шрамами.
Волосы — тёмно-медные с проблесками золота и красного — падали на плечи волнами, растрепанные, дикие, словно он только что вышел из леса.
И лицо.
Боже.
Это ЛИЦО.
Резкие скулы. Точёная челюсть, покрытая лёгкой щетиной. Губы — полные, чувственные, жестокие — сейчас сжаты в тонкую линию. Нос с лёгкой горбинкой. И уши — заострённые, поднимающиеся над головой, видные даже сквозь волосы, с несколькими золотыми кольцами, протянутыми через хрящ.
Но главное — глаза.
Янтарные.
Цвета застывшей смолы с огнём внутри, как у хищника, пронзительные, беспощадные, полные такой ярости и голода, что дыхание застряло в горле.
Он смотрел на меня.
Только на меня.
Как будто в зале не было никого другого.
Как будто весь мир сузился до одной точки — до меня, стоящей посреди прохода в белом платье, с букетом роз в руках.
Сердце остановилось.
Просто замерло — на одном ударе, на одном вдохе, словно забыло, как биться.
А потом рванулось вперёд — бешено, неровно, так громко, что казалось, весь зал слышит этот стук.
Невидимая струна в груди ВСПЫХНУЛА — ослепительно, болезненно, натянувшись до предела и соединив нас — его и меня — невидимой, но абсолютно реальной нитью.
Я задохнулась.
Нет.
Это невозможно.
Это был сон.
Галлюцинация.
Он не может быть здесь.
Не может быть реальным.
Но за его спиной стояли ещё десять мужчин.
Высоких. Мускулистых. Почти таких же обнажённых — повязки на бёдрах, наручи на запястьях, кожаные ремни крест-накрест через грудь. В руках — луки, стрелы в колчанах за спинами, длинные изогнутые мечи на поясах.
У всех заострённые уши.
У всех глаза — золотые, зелёные, серебристые — нечеловеческие, светящиеся в полумраке церкви, отражающие свет витражей.
Фейри.
Слово эхом прокатилось по залу — шёпотом, испуганно:
— Что это...
— Кто они...
— Боже мой...
— Это... это не люди...
Один из гостей — пожилой мужчина в первом ряду — медленно сполз со скамьи, потеряв сознание. Его жена вскрикнула, пытаясь поймать, но сама замерла, уставившись на короля с открытым ртом, не в силах пошевелиться.